м взглядами, громыхнул:
– Добрый товар и в обертке уйдет! Господа покупатели, оглашайте вашу цену согласно заведенному порядку. Торги начинаются с десяти золотых!
«Заведенный порядок» означал, что покупатели будут называть свою цену слева направо, по очереди.
– Десять и пять!
– Пятнадцать и пять!
– Двадцать и пять!
Когда очередь дошла до двух дворян, те, как и следовало ожидать, набивали цену уже иначе:
– Двадцать пять и десять!
– Тридцать пять и десять!
И снова слева:
– Сорок пять и три!
Ага, не так уж и набит кошелек – набавляет так помалу, как только дозволяется. Так же и второй:
– Сорок восемь и три!
Третий, как и полагалось, взмахнул шляпой в воздухе и перешагнул через веревку – вышел из торгов. Ни на кого не глядя, с опечалившимся лицом заторопился прочь. Кто-то хохотнул ему вслед, и еще один, и еще: конечно, зеваки злорадствовали над чересчур самоуверенным типом – при том, что сами не имели денежки, позволившей бы торговаться…
Когда цена достигла шестидесяти одного золотого, двое из четырех покупателей, взмахнув шляпами без перьев, покинули торжище, заполучив свою долю насмешек. Оставшиеся двое дворян набавляли по три (вряд ли от скупости: любят иные брать соперника на измор). В точности как заядлые картежники ценят даже не выигрыш, а саму по себе долгую игру. Им удовольствие и азарт, а зрителям – скука. Судя по шагам за спиной, иные зеваки подались восвояси в поисках более увлекательного зрелища.
Студиозус рядом с Тариком сказал спутникам с некоторой мечтательностью:
– Такую бы я и себе прикупил…
– За чем же дело стало? – с деланым, похоже, удивлением воскликнул его сосед. – Родительское содержание позволяет. Снял бы комнаты в университетских наймах, а то и домик, поселил бы там красотку…
– Все насмехаешься? – грустно ответил собеседник. – Знаешь ведь распрекрасно, что матушка у меня строгих правил и такое не одобряет…
–Знаю, конечно. И помню, что матушкин виргин[34] – целых три четверти вашего состояния. Чего доброго, и содержание тебе урежет очень даже чувствительно, не сможешь к веселым девкам из-под золотого трилистника через день шмыгать, придется пробавляться товарцем попроще да и вина попивать не заморские…
Его собеседник замолчал, возмущенно фыркнув (определенно, крыть было нечем). Тарик покосился на них – скучновато стало, торг затягивался. Студиозус-насмешник ему понравился: сразу видно, балагур, весельчак и заводила в проказах. Второй тоже был ничего, а вот третий, тот, что напрасно мечтал себе красотку прикупить, с первого взгляда симпатий не вызывал. Дело вовсе не в том, что он толстый и пухлощекий (значит, таким Создатель сотворил, что поделаешь), – физиономия неприятная какая-то. В Школариумах с такими ряшками обычно бывают подлизы и ябеды, их не любят и частенько колотят. Он слышал, у студиозусов тоже есть такие, и Папенькины Чада имеются – как бы и этот не из таких…
У всех троих на беретах поблескивали золоченые бляхи – дворяне, ага. Щекастенький протянул не без зависти:
– Повезло дурехе: не изъездится рабочей клячей, в шелках будет ходить, батистовые труселя носить, а если не дура – и золота подкопит, в экономки вылезет, а то и в управительницы… А вы видели – муженек сидит как колода, рожа тупенькая. И ведь не может не понимать, что за грядущее у женушки. Верно говорят, что землеробы недалеко от своей скотины ушли по разумению и чувствам. Я бы на его месте…
Заводила фыркнул:
– На его месте ты б точно так же сидел, ручки свесив, не вышло б из тебя Рафа-Медведя[35].
Щекастый промолчал. Тем временем события, кажется, рванули вперед: тот, что стоял слева, крикнул: «Сто и три!», а его сосед откликнулся:
– Сто три и дюжина!
И завершил поединок: его соперник, взмахнув шляпой, удалился с торжища, но смешки, понятное дело, раздались, когда он отошел достаточно далеко: шпага у него висела на поясе внушительная, ничуть не похожая на те раззолоченные коротышки, что носят скверные фехтовальщики, избегающие серьезных поединков.
Дальше, пожалуй что, неинтересно: покупатель заплатит денежку, получит торговую бумагу, лекарское свидетельство… Щекастенький не унялся:
– Интересно, он ее хоть искупает и переоденет в градское или пустится жулькать, едва домой приведя, на манер маркиза Кудараша?
– Кто про что, а блохастый все про чесотку… – уже с нескрываемой насмешкой откликнулся заводила. – Я его знаю, хоть и не знакомы. Это граф Бармер, с обхождением человек. И выкупает, и приоденет, и даст в доме освоиться, не полезет в первый же вечер. Вдовец, ему даже и простительно.
Очень не нравился Тарику щекастый, и он, тщательно все продумав, решился: вежливо тронул его за локоть, а когда тот недовольно буркнул: «Тебе какого рожна, Школяр?», Тарик поманил его ладонью и с таинственным видом сообщил:
– Секрет скажу…
Когда щекастенький к нему охотно наклонился, шепнул на ухо:
– Полосатенький, где твоя шпага? Пропил или потерял?
Не тратя ни мгновения, взвился, как распрямившаяся пружина, отпрыгнул. Когда вскипевший, как чайник на жарком огне, студиозус дернулся сграбастать оскорбителя за ворот, Тарика ему было уже не достать – тот припустил прочь, к выходу. Оглянувшись на бегу, Тарик убедился, что погони не будет, и перешел на быстрый шаг – могло занести и сюда особенно ретивого педеля, неприятности будут…
Глава 4. Тарик все еще идет домой
Вскоре Тарик свернул с широкой Златокузнечной направо, в переулок Чеканщиков. Пойди он прямо, путь домой оказался бы на добрых шесть томайлов[36] короче, но так уж исстари повелось: всякий Школяр, если был в форме, обходил шестой дорогой площадь Компаса, где располагались оба семинариума, мужской и женский. Заклятой вражды меж заведениями не было (хотя драки порой случались), но очень уж семинары драли перед Школярами нос. Учились там главным образом дворяне и дети членов Собраний (четыре года, а не два), проходили немало умных лекциумов, каким в Школариумах не учат, и обладатели восьми золотых сов – у них было два испытания в год – могли и зачисляться в университет без вступительных испытаний. Вот семинары и драли перед Школярами нос. Хватило бы и насмешливых взглядов, и старых обидных дразнилок, в том числе и песенок. А хуже всего было, когда насмешничали девчонки-семинарки, которым не ответишь: не политесно…
О том, что придется тратить лишнее время, Тарик ничуть не жалел – выбранная дорога вела через мост Инотали, где он любил бывать при всякой возможности.
Мост был недлинный, но очень достопримечательный – один из дюжины мостов через два притока могучего Робайталя, протекающего через столицу. Длиной всего-то десятка в три ромайлов и невеликой ширины, один из восьми пешеходных. Не самой искусной работы, зато единственный во всем королевстве крытый красивой кровлей из черепицы в виде старинных рыцарских щитов (говорили, один такой на все окрестные страны), с глубокими нишами. Точно известно, что это не легенда, а доподлинная быль: лет сто двадцать назад молодой король Чедар Шестой, любивший прогуляться по столице переодетым, назначал здесь свидания прекрасной дочке суконщика. И поскольку свидания у них начались аккурат к Поре Ливней, король – а что ему стоило? – повелел в неделю возвести над мостом крышу, да не абы как, а добротную, на века. И заодно устроить те самые ниши. Работа кипела день и ночь, управились даже не за неделю, а за пять дней, за что удостоились нешуточных королевских милостей: золото для Цеховых, медали для Анжинеров, высокий орден для возглавлявшего стройку благородного графа. И еще два месяца король встречался тут с предметом своего обожания, пока красавица не умерла внезапно (шептались, что ее отравили по приказу королевы, злой и ревнивой).
Давно уже нет на этом свете ни короля, ни королевы, но до сих пор с наступлением темноты ниши служат приютом для влюбленных парочек, даже тех, у кого есть более уютные места свиданий, даже дворянских юношей и девушек – считалось, что это счастливое место, влюбленным всегда будет сопутствовать удача, и не случится ни разлук, ни измен (что отражено в большом количестве пословиц). Говорят еще, что именно трагическая кончина прекрасной суконщицы как раз и подвигла Птицу оказать благоволение этому месту.
Вот она! По левую руку на полукруглом постаменте в полчеловеческого роста распростерла крылья Птица Инотали – бронзовая статуя тончайшей отделки, созданная знаменитым маркизом Ансельмо, ваятелем, виршеслагателем и математиком, наперсником и другом короля, не раз ему сопутствовавшим в прогулках переодетыми по столице. Много лет прошло с той поры, и статуя покрылась ярко-зеленой окисью, но верхняя часть левого крыла (того, что ближе к сердцу) сверкала, будто бронзовую статую отлили вчера. Приезжие удивлялись, а горожане прекрасно знали, в чем тут дело…
У подножия, конечно же, высокой грудой лежали алые мальвы – старинный обычай сохранялся до сей поры. Жалея, что у него нет цветка – негде было по дороге купить, – Тарик подошел вплотную, зорко следя, чтобы не наступить на мальвы (везения не будет!), погладил левое крыло, сверкавшее от бесчисленных прикосновений, и сказал тихонько, как полагалось:
– Прекрасная Птица Инотали, пошли твое перо через мое сердце красивой, доброй и верной девчонке, с которой я буду счастлив…
Птица Инотали с загадочной улыбкой на прекрасном личике смотрела куда-то в неизвестные дали. Так и должно быть, она никогда и ничем не дает знать, что услышала просьбу, тем более что ее выполнит, – и даже сочинители городских легенд, порой жутких, порой завлекательно-красивых, не обошедшие вниманием иные статуи, Птицу Инотали никогда не затрагивали словесно…
Краешком глаза Тарик заметил, что неподалеку от него нетерпеливо топчется рослый Подмастерье-каретник, парой лет постарше, с тремя мальвами в руке. Согласно очередной негласке, не полагалось задерживать другого, когда ты все свое сказал, и Тарик, еще раз погладив сверкающее крыло, пошел прочь. Миновав мост, свернул вправо, отклонившись от прямой дороги ради известной цели: небо ясное, дождь не собирается – значит, печатник на месте.