При этом, однако, уже из Царицына шли, установив на ладье, специально обитой черным бархатом, шатер, где якобы обитал патриарх Никон – недавно низложенный за избыток амбиций, он мгновенно стал популярен в массах (типа, «бояре доброго попа прогнали»). Можно предполагать, что светлую идею подал атаману некий Лазунка Жидовин (видимо, еврей-выкрест), служивший при экс-патриархе лекарем, выслуживший чин «патриаршьего сына боярского» и дико обиженный за опалу босса. Была и еще одна «особая» ладья, обитая бархатом алым, где – опять же якобы – пребывал недавно умерший (то есть, разумеется, на самом деле не умерший, а «сбежавший от бояр и лихого отца») царевич Алексей Алексеевич, обещавший показаться народу только в Белокаменной. Какие планы были на сего «царевича» у Разина и кого он назначил на эту роль, неизвестно, но ясно, что это была уже высшая форма государственной измены: в стране, не так уж давно с трудом пережившей самозванчество и Смуту и еле-еле пришедшей в себя, атаман явно собирался раздуть старые угли.
Народу, однако, все это очень нравилось. На призывы разинских посланцев, мелкими отрядами шнырявших по обоим берегам, показательно истребляя всякое начальство, начала откликаться уже не только портовая волжская гопота и всяческие авантюристы, но и широкие, так сказать, массы. Под сурдинку начали грабить все, что шевелится, недавние язычники – мордва и чуваши, образуя все более масштабные шайки. Легко, без боя, были взяты Саратов и Самара, где Разина встречали хлебом-солью и малиновым звоном, стоя на коленях, что, впрочем, никого ни от чего не спасло. «Войско» росло. Хотя и не так быстро, как хотелось бы атаману, но неуклонно. А для того, чтобы прорваться к Нижнему, в густонаселенные, уже изрядно взвинченные фантастическими вестями области, оставалось всего ничего – пройти Симбирск.
Глава XXVII. Сарынь на кичку! (4)
Бой покажет
В сущности, Симбирску предстояло стать лакмусом разинского «войска». Оселком проверки его на прочность. До сих пор «воры» фактически не воевали, потому что стычки с отрядами, мгновенно переходящими на твою сторону, взятие городов, открывающих ворота, и одно-единственное нападение из засады на вдесятеро меньший отряд войной не назовешь. Теперь драться предстояло всерьез. Кремль в Симбирске был крепкий, комендант, Иван Милославский, – свойственник царя, из рода, славного упорством, гарнизон укомплектован стрельцами не сомнительными, а надежными. К тому же близ города стояло первое регулярное соединение, сформированное специально для борьбы с бунтовщиками, – отряд дворянской конницы во главе с блестящим полководцем Юрием Барятинским. Отряд, правда, маленький, всего несколько сотен, так что помешать высадке орды не смог, но и отступил к Тетюшам, потерь почти не понеся, зато сам так искусав нападавших, что те решили князя не преследовать. Вслед за чем «войско» играючи взяло город (по той же схеме – ворота были открыты сразу).
А вот в Кремль уперлось.
И надолго.
Собственно, навсегда.
Несмотря на четыре штурма. Как выяснилось, если враг сопротивляется, его можно и не победить. Так и протоптались на месте почти месяц, теряя драгоценное время. Правда, не совсем без толку. Летучие отряды разъезжали по краю, баламутя все и всюду: и вольных (в смысле, беглых) крестьян, опасавшихся прихода помещиков в эти еще недавно пограничные земли, и – в первую очередь – туземные племена, недовольные появлением чужаков, а особенно христианизацией. Силком, правда, в церковь никого не тащили, но все равно, жрецам конкуренция очень не нравилась: не так уж давно, всего лишь в 1655-м, за излишне успешные проповеди язычниками был убит Михаил, архиепископ Рязанский. Так что край полыхнул. Но для «войска» толку в том не было. Бунтари убивали своих начальников, жгли церкви и на том успокаивались.
А Барятинский между тем возвращался к Симбирску, ведя уже не пару эскадронов, а нормальную, хотя и много меньшую числом, нежели «войско» (около 3 тысяч сабель), армию.
Малой силой, могучим ударом
И в первом (он же последний) настоящем бою, близ Свияжска, атаманские скопища были полностью разбиты. Не помогло ни воинское искусство донцов, ни масса агрессивной гопоты, ни даже слава «характерника»-чудодея, неуязвимого для сабель и пуль. Хуже того, сам Разин был ранен, что мгновенно уронило моральный дух «детушек» ниже плинтуса. Тут, кстати, интересный нюанс. Все без исключения историки, симпатизирующие «пламенным революционерам», в один голос твердят, что, дескать, атаман был ранен так тяжело, что впал чуть ли не в кому и казаки далее действовали без его ведома. Да только в источниках об этом ни слова. Может, оно и так, а может быть, просто выдают желаемое за действительное.
Наверняка известно одно: битва еще не закончилась, а «ближний круг» уже покинул поле боя, увозя раненого с собой, а добравшись до стругов, отплыл вниз по реке, бросив толпы соблазненного ими же разнообразного люда. Конница же Юрия Никитича гнала побежденных до самых стен Симбирска, где их и встретил в бердыши вышедший на вылазку гарнизон Кремля. Если верить летописям, из «войска» не спасся почти никто. Кого не убили сразу, тех повесили в последующие дни. Параллельно добивали и мелкие банды в лесах – эти вояки умели лихо измываться над безоружными, но серьезное сопротивление силе оказывали очень редко. Хотя, конечно, бывало всякое: некоторые «малые атаманы» гуляли по краю еще месяца два, подчас создавая даже определенные сложности. Но Россия, бесспорно, была спасена. «Войска» и его атамана больше не было. «Если бы успех этой битвы остался на стороне Разина, – пишет Костомаров, и с ним сложно не согласиться, – мятеж принял бы ужасный размер. Стенька находил сочувствие не только в окрестных жителях, но и в дальних углах России; масса поднялась бы страшным пламенем. Борятинский одним днем все разрушил. Как, с одной стороны, успех Стеньки увеличивал число его сообщников, так, с другой, один его проигрыш уронил его значение в глазах обольщенного им народа».
Адын, савсэм адын
Фарт иссяк.
Внезапно, как оно обычно и бывает.
В Среднем Поволжье еще шли бои, затем казни, не более, впрочем, а то и менее жестокие, чем преступления, а города, еще недавно боготворившие «чудодея», теперь проклинали вчерашнего кумира. В Саратов его не впустили. В Самару впустили, но как-то нехорошо, сквозь зубы. В Самаре, кстати, некая старушка, сын которой пропал под Симбирском, спросила Степана (который, выходит, не так уж и в коме был, если аудиенции давал): где, мол, мой сын, которого я тебе доверила? И получила ответ: «Ты, мать, его сама благословила, себя и кори».
Короче, все летело в тартарары.
Разин зверел, приказывал сжигать пленных заживо, но собрать хоть сколько-то народу уже не мог. К нему перестали идти, и приходилось отступать все дальше: сперва в Царицын, где тоже оказалось неуютно, потом на Дон. Логичнее, казалось бы, в Астрахань – там крепость, там казна, там пушки, там свежее войско, – но не пошел. Как говорят самые симпатизирующие исследователи, «хотелось прийти туда не побитым псом, а во главе надежного войска, однако где это войско было взять?» – а если называть вещи своими именами, то просто не рискнул, сознавая, что ни старому конкуренту Усу, ни старому другу Шелудяку уже не нужен. От всей прежней роскоши оставались две-три сотни казаков-первопоходников да еще отрядик брата Фрола, так и не сумевшего взбунтовать ни Слободскую Украину, ни Тамбовщину.
Провалились и попытки «приподнять» Дон, тем паче что Стенька от неудач и безденежья (все, что имел, растратил, а новое награбленное из-под Симбирска вывезти как-то не вышло), видимо, совершенно обезумел. Если раньше дома он старался вести себя прилично, то теперь, взбешенный тем, что его не слушают, бесчинствовал, словно в Крыму, «прямых старых казаков донских, которые за Церковь и крестное целование и за Московское государство стояли… побил, и пограбил, и позорил». С понятными результатами: явившись к Черкасску, наткнулся на запертые ворота и заряженные пушки, послав «на тайное истребление» крестного едва ли не последних верных людей во главе с Яковом Гавриловым, узнал об их пленении и казни. После этого от атамана побежали все, кто, будучи поумнее, понимал, к чему идет. Шло же к тому, что Стеньку будут брать. Причем обязательно живым, чтобы на Москве не решили, что кто-то из «домовитых» прячет концы в воду, – ведь если по большому счету, то Разин сделал для Войска большое дело, оттянув с Дона голытьбу, и многоумные московские бояре вполне могли заподозрить сговор.
Однако самим браться за дело было страшновато: в начале марта на Хопре появился, отступив с Тамбовщины, дядя Стеньки, удачливый Никифор Черток, и все силы уходили на борьбу с ним. В связи с чем в Москву отправилась «особая станица». Объясняли ситуацию, просили помощи: мол, сами можем с Дона не выпустить, но задержать сил маловато. Сами то есть просили ввести на Дон войска и сами же просили нарушить правило «С Дона выдачи нет». Впрочем, набор Стенькиных вин был таким, что никакая традиция спасти не могла. Там же, в присутствии «станицы», патриарх огласил «злого вора и разбойника Стеньку Разина» анафемой, после чего он вообще перестал считаться человеком. На Дон, согласно просьбе, был отправлен самый, наверное, блестящий офицер войск «нового строя» полковник Касогов с тысячью солдат. Это лишило атамана последних надежд.
Разделка туш
Честно говоря, ничуть не симпатизируя садисту и уголовнику, вместе с тем немного его и жалею. Наверное, страшно сидеть у себя дома, зная, что бежать некуда, а делать нечего, и только гадая, когда придут. Пришли же в ночь на 14 апреля 1671 года. Стычка то ли была, то ли нет, но если и была, то небольшая, а пушки на стенах Кагальника оказались «дивным чудом» заклепаны: кто-то изо всех сил покупал себе жизнь. Десятку-другому особо удачливых повезло прорваться в степь и уйти в Астрахань, Разина же, с собой, видимо, не покончившего исключительно из страха перед адом, скрутили, заковали. Заковали и Фрола, и еще несколько десятков «больших злых воров государевых». Впрочем, всех пленных тут же, едва довезя до Черкасска, с позволения полковника казнили «по старому праву войсковому», а Стеньку и Фрола отправили в Москву: старшего – на телеге, прикованного к виселице, младшего – на веревке, как пса. По прибытии в Бе