Еще известно, что была вся семья не просто предана расколу, а предана выше, так сказать, нормы: Игнат, старший брат Кондратия, выселился с Дона на Кубань, что тогда делали только самые фанатичные противники «Антихриста на троне». Сам же бахмутский атаман с отрочества (кое-какие упоминания в документах есть) слыл «нравным», «буйным» и даже был однажды, хоть и атаманский сын, бит по «приговору стариков». А вот чем не блистал, так это умом. Надо полагать, с возрастом эти качества не только не смягчились, а наоборот, въелись в подкорку окончательно, что ни для кого не было секретом. Много позже князь Василий Долгорукий, руководитель сил правопорядка, информировал Москву: «А тот Булавин был дурак дураком. И вся надежда у них была на Драного». Но это было потом, а пока что захват солеварен изюмцами, сомневаться не приходится, был им воспринят не только как удар по карману и бюджету городка, но и как плевок в лицо лично ему.
В связи с чем, посоветовавшись с войсковым атаманом Ильей Зерщиковым (из всего, что нам известно, следует, что они дружили, да и вообще в Черкасске связи у Кондратия были мощные), Булавин собрал казаков, вооружил прикормленный работный люд, налетел на «новый городок», построенный изюмцами, спалил его дотла и восстановил контроль де-факто над доходным местом. Людей Шидловского, явившихся требовать соблюдения царской воли, избили и прогнали и прочь. Шидловский, конечно, настучал Мазепе, Мазепа написал Петру, из Москвы приехал дьяк Горчаков разбираться и наводить порядок. Однако Кондратию Афанасьевичу, дядьке с характером, шлея попала под хвост окончательно. Дьяка арестовали, обвинили в лихоимстве и пьянстве, а потом выпроводили туда, откуда приехал.
Началась переписка, взаимные жалобы, суды, пересуды, имя Булавина оказалось на слуху в Белокаменной и, видимо, попало в списки ненадежных – однако его это, похоже, волновало мало, если волновало вообще. В крайнем случае, слишком уж въедливым посланцам государя можно было и заплатить, благо монета у держателя солеварен всегда водилась.
Следствие ведут знатоки
В 1707-м, однако, шутки кончились.
Прибыл новый царский «сыск», на сей раз уже не просто чиновники, а боевой офицер князь Юрий Долгорукий с группой захвата – то ли в тысячу, то ли чуть меньше обстрелянных драгун – и жесткими инструкциями: «…Сыскать всех беглых и за провожатыми и з женами и з детьми выслать по-прежнему в те ж городы и места, откуда кто пришел». Хуже всего оказалось то, что, в отличие от сговорчивых стольников, князь ко всему еще и был человеком чести – он и сам мзды не брал, и подчиненных за малейшие уклоны в эту сторону карал беспощадно.
Серьезные люди забеспокоились.
У каждого были «свои» беглые, которых не хотелось лишаться, но, хуже того, среди «работных» были и дезертиры. А тут уже – за укрывательство, то есть за покражу живой силы у воюющей армии, согласно новым царским указам полагалась смертная казнь. Похоже, все это очень не нравилось и Зерщикову, поскольку в такой обстановке он то ли сам сложил, то ли вынужден был сложить булаву; войсковым атаманом стал полный «лоялист» Лукьян Максимов. Он сумел убедить строгого князя, что в Черкасске живут люди порядочные и законопослушные, а самые что ни на есть «государевы ослушники» скопились на «верхах», и даже дал в провожатые надежных людей из старшины – в качестве проводников и экспертов.
В сущности, это казалось лучшим выходом: «домовитые» получали время спрятать концы в воду, а князь в «голутвенных» городках так или иначе кого-то «под отчет» наловил бы. Однако все пошло не по писаному.
Фронтовики есть фронтовики: Юрий Владимирович повел себя как на оккупированной территории, никаких возражений не терпя. Пороли всех подряд, впрок, не обращая внимания, есть вина или нет. Естественно, грабили. А главное, как выяснилось, инструкции, имевшиеся у князя, предписывали считать беглыми не по принципу, записан ли в войсковые книги, а по факту рождения. То есть родился на Дону – повезло, считаешься «старожилым». Если, конечно, рожа твоя князю понравилась. А ежели нет, пеняй на себя. Тех же, кто пришел откуда-то, не важно, сколько лет назад, – оформляли «беглым» вообще без разговоров. В совершенно диких пропорциях: в одном из городков на 6 «обеленных» пришлось 213 «оформленных». Всего за полтора месяца и только в восьми городках заковали и тотчас отправили этапом на север более 3000 душ. Естественно, со всеми детьми, хотя бы те и родились уже казачатами. Исключения делались только для парней, успевших достичь совершеннолетия. Да и то под княжеское настроение. Настроение же зависело в том числе и от лояльности.
Во всем.
Например, нравилось его сиятельству «брать на постелю» симпатичных девчат, и возражения, естественно, не принимались, а за протесты вешали. Ибо бунт. А бунтовать нельзя. Офицеры, понятно, подражали князю, тем паче что в «крепостных» районах такое было в порядке вещей. Понятно, что и рядовые драгуны, глядя на такое дело, заваливали приглянувшихся баб явочным порядком. И опять же – пороли и вешали, медленно продвигаясь с «верхов» на «низ».
Кондрашка на заре
Случившееся дальше менее всего стоит, как водилось еще со времен Пушкина, объяснять кознями «подстрекателей Мазепы». Иван Степанович в это время, хотя уже не все ему нравилось, оставался верным «слугой государевым», аккуратно посылал ему для ознакомления письма от зарубежных партнеров и вместе с царем смеялся над «дурными попытками меня, раба твоего, подбить на измену». Ненависти было достаточно и своей – у многих «домовитых» среди признанных беглыми «старожилых» были приятели, свойственники, а то и родня. К тому же занесение «беглых» в прежние годы в реестровые книги, кто бы мог подумать, по новым правилам тоже считалось «укрывательством», и после выяснения подробностей явно последовали бы новые «сыски», уйти от которых вряд ли бы удалось и самым авторитетным на «низах» казакам.
Так что с какого-то момента Долгорукий, еще и разославший своих людей в разные стороны, был обречен, и когда 8 октября близ станицы Урюпинской некие «неведомые людишки», налетев ночью, убили князя, четырех офицеров и с два десятка драгун, никого это особо не удивило. Типа, собакам собачья смерть. Не удивило и то, что все «эксперты», сопровождавшие экспедицию, «волей Божиею сумели спастись»: кого же Господу и спасать, в самом-то деле, если не безвинных людей?
Логика инициаторов акции ясна: никто ничего не знает, фотографий и видеозаписей нет, отговариваться, хоть на кресте клянясь, можно со слезой в очах, а пока суд да дело, что-то забудется, да и война идет, можно на фронтах отличиться так, что даже злопамятный царь решит спустить дело на тормозах. И все бы хорошо, но тут непонятно какая шлея попала под хвост главному из «неведомых людишек». Сразу после ночной трагедии по Дону помчались гонцы с призывами восстать и угрозами за неподчинение, по принципу «Кто не с нами, тот против нас». От имени Кондратия Афанасьевича. Что опять-таки никого не удивило: на него у царя компромата было достаточно со старых времен, и если уж кого-то взяли бы за шкирку в самом начале расследования, так это его, так что особо прятаться смысла не было. Иное дело, что – если по уму – не было ему уже места и на Дону.
Вообще-то, конечно, самым правильным вариантом было, отведя душу, уйти в бега, хотя бы и на ту же Кубань, где – формально «под ханом», а по факту сам себе головой – вполне преуспевал брат. Почему он не сделал этого – загадка. Возможно, сыграла роль всем известная «ума палата», не позволившая просчитать ситуацию. Возможно, взрывной характер. А может статься, не позволило окружение: вожакам «голутвы», чтобы «раскачать старый Дон сверху донизу», необходим был серьезный, авторитетный вождь, с весом в обществе. Или, такое тоже не исключено, напели что-то раскольничьи проповедники, которых Булавин привечал еще в Бахмуте: недаром же одним из ближайших к нему людей был фанатик-старовер Игнат Некрасов, а главная суть первых воззваний заключалась в том, что, дескать, «бояре и немцы вводят казаков в эллинскую веру, для того и жгут, и казнят напрасно».
Как бы то ни было, вместо того чтобы тихо сгинуть, Кондратий Афанасьевич пошел по «верхам», собирая бурлаков и гультяев, в изобилии бродивших по степи. О многом говорят прозвища мелких атаманов, тотчас примкнувших к новому лидеру: Никита Голый, Семен Драный (этот, правда, личность крепкая, бывалая), Семен Рваный, еще один Семен, Клейменый. Сами по себе они, конечно, были чистым криминалитетом. Разве что Драный, человек пожилой, слегка остепенился и осел аж атаманом в одном из «бурлацких» городков. Но теперь все эти голые, драные и клейменые выходили в разряд «политической оппозиции», чего, конечно, вербально оформить не умели, но чувствовали и весьма, надо полагать, гордились.
Глава XXIX. Босяцкая баллада (2)
Человеческий фактор
С каждым днем «прелестные письма» становились все радикальнее. Кондратий Афанасьевич фантазировал вовсю, с размахом, возможно даже, сам себе веря. По его версии, поддержать мятеж «всею силою» обещали уже и астраханцы (давно и прочно усмиренные), и запорожцы (ни о чем таком пока не слыхивавшие), и терцы, и даже братья с Яика. Речь уже шла о походе на Азов, освобождении «каторжных людей, да кандальных, да работных» и, как основной цели, о походе на Москву. Вот тут в Черкасске серьезно встревожились. Мавр сделал свое дело, и сделал хорошо, но теперь его следовало как-то тормозить, пока Петр не понял, как все запущено, и не рассердился всерьез.
Крови, однако, никто не хотел.
Собрав немалое войско, Лукьян Максимов двинулся на усмирение – и где-то на Айдаре случилось нечто странное. Сперва маленькая, фактически без жертв с обеих сторон стычка, затем отступление – в полном порядке – булавинского скопища, которое никто и не подумал, вопреки законам степной войны, преследовать, а на следующий день, после долгого ночлега и плотного завтрака, – чудо. Согласно донесению войскового атамана царю, «