, вторым Моисеем в Зеленом Раю, и обманы его получали в его глазах иное значение — результат высокого наития. Это тем более казалось возможным, что и Моисей, по его мнению, тоже был большим мошенником и деспотом, дурачащим народ. Такие мысли, однако же, нисколько не мешали ему идти по кругам ада своего развращенного, порочного духа, и в нем никакого не было желания подняться над ним. Здесь, посреди тлетворного растления, веющего с глубины его духа, он чувствовал себя прекрасно, и изобретать способы растлить обитателей деревни доставляло ему особенное злорадное наслаждение.
— Вот видишь, Петенька, братец, — сказал Василий, выслушав страшную клятву Парамона, — наш младший братец сам приял чудотворца в руки. На этом и вера наша в Зеленом Раю. Парамон и еще святынь даст нам немало, надеюсь, потому начальник веры он, и что ни даст — все от Бога. Вот и моя власть с небес: поэтому сечь и прочее буду люто. И такая власть тоже от Бога…
— От Бога, — глухо повторил Петр, и три брата стали пытливо всматриваться друг в друга, не говоря больше ни слова.
Воцарилась тишина. За окнами неистово выла буря и древесные ветви, раскачиваясь в разные стороны, время от времени ударяли в окна, точно пальцы таинственных привидений. Тогда Петр вздрагивал и, взглянув на братьев, начинал беспокойно смотреть на ножи и кинжалы, которыми тесно были испещрены стены. Наблюдая за ним, Василий мрачно проговорил:
— Ножички… Ишь сколько их, кинжальчиков-то, у персиян закупил… Прежде-то не было его… А ныне не обойтись… Ну, чего смотришь так и таращишь глазища…
— Страшно.
— Для этого я и начальник… Чтоб грозой быть… Вот как забунтует Зеленый Рай, всей нашей команде по кинжалику, значит… Лучше нет, как сразу запугать…
— Сам помрешь-то.
— Зароют, — коротко отвечал Василий и насупился.
Опять наступило молчание.
В этот момент старец Демьян, который все время спал с опущенной на грудь белой головой, дрожа всем телом, поднялся с места и, точно видя перед собой привидение, заговорил:
— Ох, окаянный, как ты пристаешь… Ну что ж, что я зарезал мальца… Не держи за волосы головку-то… Кровь стекает… На сапог, на сапог… Тфи-тфи, всего залил меня кровью…
Голос его жалобно задрожал и, продолжая смотреть в одну точку, он раздвинул пальцы и начал встряхивать кисти рук, точно желая сбросить с них что-то.
— Что с ним? — тихо спросил Василий младшего брата.
— Да, вот зарезал кого-то родитель почтенный. Должно, лет сто назад… Видно, спать мешает мальчик зарезанный-то…
Старик, продолжая встряхивать кисти рук, опять говорил дрожащим, плачущим голосом:
— Да положи, положи под камень голову-то детскую… Там я его зарыл… А ты все в губы мне его даешь целовать… Ох!.. Ножик на земле-то там и остался… Почему не мог поднять ножика я?.. Осип, Осип! Пойди, отыщи нож… А что я убил трех квартальных, это Бог простит. Он не любит полиции… Озверел я… Били, били меня кнутами, и окаменел я… А вот кровь с головки мальчика прожгла и меня… Хотя каменный!.. Окаянный ты, опять голову показываешь… Пошел, пошел от меня, говорю… Вот еще, боюсь я полиции… Как, вы хотите в цепи меня заковывать — да?.. Забыли вы — со мною нож… Ну-ка.
Он стал размахивать перед собой блеснувшим в его руке ножом. Три брата поднялись.
— Родитель, милый, положите ножичек-то.
— Га!..
Он задрожал, и ножик выпал из его рук.
— Где я?..
— В Зеленом Раю, родитель, — насмешливо отвечал Парамон.
Старик долго стоял, озирая комнату.
— Мальчик-то зарезанный привиделся мне… Стар я, вот что, и ничего-то понять не могу… Когда что было… За сто годов мне… С головы все выскакивает — где я и что…
Он опустился в кресло и мучительно закачал головой.
— Вы в вашем царстве, патриарх, — сказал Парамон.
Старик долго смотрел на него и вдруг завопил плачущим голосом:
— Смеетесь вы надо мной… Какая я вам потеха… Я дряхлый старикашка… Вы же меня шутом делаете перед правнуками, заставляя начальником себя признать. Какие мы цари!.. Забыл Бога-то я с вами, и брата Осипа, и советы его… Что вы сделали со мной!.. Мне в гроб надо лечь и повторять: «Боже, Боже, помилуй старца Демьяна…» Кровавый младенец все перед глазами — вот что…
— Что ж, можно и в гроб вам — чего ждать-то еще, — сказал равнодушно Парамон с тонкой, точно ядовитая змейка, улыбкой, пробегающей по губам. — Вот мы и снесем вас к стопам бога: Лай-Лай-Обдулай и смилуется… Младенец-то и перестанет прыгать перед вами с ножичком в горле…
— Не мучь ты меня, дьявол… — взвизгнул плачущим голосом старик. — Что ты за пророк такой в Зеленом Раю… В душе-то твоей — смех дьявольский, — я вижу. Сколько народу ты хочешь замучить-то, пока признают вас начальниками… Надо это зачем — спрашиваю.
— Царство новое надо основать, вот что, старец почтенный, — важно отвечал Парамон и гордо выпрямился, посматривая попеременно на всех. — Немалое дело совершаем, полагаю, царство образовать, и для такого дела и засечь можно кого, и употребить и ножички, и кинжальчики…
— Большое дело у нас, — проговорил Василий и тоже гордо выпрямился.
— Да и не сами затеяли и законы даем не сами: новый бог, сошедший с небес…
— Какой?
Демьян с ужасом расширил глаза, неподвижно глядя на младшего сына.
— Лай-Лай-Обдулай…
Демьян продолжал смотреть с прежним видом и рот его раскрылся, а Парамон твердо продолжал:
— С неба сошел он, и если нет, пусть внутренность моя наполнится змеями, и зашипят все, и вылезут из глаз, из ушей и ноздрей моих, и все запоют: «Будь проклят Парамон…»
Демьян продолжал смотреть на сына со страшно раскрывшимися глазами, и вдруг дрожащей рукой он стал искать что-то у себя на груди. Минуту спустя он поднял над головой руку с маленьким крестиком.
— Кайся! На крестике этом Бог был распят, отвращавшийся от крови… Кайся!..
Все стояли неподвижно, и среди тишины раздался тоненький ядовитый хохот.
— Смотрите, старец почтенный, вон из темноты выступает к вам кровавый младенчик…
Старец содрогнулся, и крестик выпал из его руки, а Парамон, указывая в темноту, продолжал:
— Младенчик с ножичком в горле, и в ручке его маленький бог… Лай-Лай-Обдулай…
Старик пронзительно вскрикнул и, закинув голову, стал бессмысленно смотреть на сына с раскрытым ртом. Парамон же, приблизившись к нему, снова повторил со своим тоненьким, язвительным смехом:
— Лай-Лай-Обдулай — добрый бог, все прощает вам, папенька, режьте младенчиков, коли охота, ничего… Вот он вам и ножичек приказал в руки вложить…
Он вложил в руку старика нож и со страшным глумлением в голосе воскликнул:
— Наша вера вольная: кто хочет убивать — можно, кто охоту имеет блудить с бабами — тоже Бог позволяет, кто хочет пить вино виноградное — веселись и пляши… Ножичек-то в руке вашей…
Старик в трепете поднял ножик над головой, и бессмысленная больная усмешка пробежала по его бледным губам.
— Не пойму, зачем ножичек-то… С ума я схожу, Парамоша… А к чудотворцу поведи… Помолиться хочу…
Парамон повернулся к братьям и сказал:
— Сами видите, какой сильный бог Лай-Лай-Обдулай-то…
Дверь с жалобным скрипом раскрылась и в комнату вошел Варсоний.
— Начальники, — сейчас же начал он с выражением тревоги в лице. — Бунт в Зеленом Раю, и не разберу, когда они поднялись…
— Ночью-то — бунт! — воскликнул Василий. — Что ж ты раньше не доложил нам, начальникам? С вечера я-то сам осматривал Зеленый Рай… Как так бунт?
— А вот так… Тюрьму разламывать сейчас идут… Освободить, значит, племянничка вашего Алексея и прочих… Подняла-то их духоборская девка-пророчица, и идет впереди с серпом, и машет им…
В это время Парамон, стоя у окна, внимательно всматривался в ночную тьму. Буря завывала разными голосами, точно крутящийся в ночной темноте хор из гневно-негодующих великанов и вопящих разными голосами детей. Громадные деревья с жалобным скрипом сгибались в разные стороны, как гордые исполины, не желающие преклониться перед грубой, но непреклонной силой, и только их лиственные шапки, развеваясь во все стороны, шумели жалобным, протестующим шумом. Посреди шума слышались и человеческие, такие же негодующие голоса, выражающие и угрожающие протест против попрания их священных прав под наглым копытом тирании, и челобитную по адресу равнодушного созерцателя земных трагикомедий — Бога. Скоро в желто-золотом сиянии луны, выплывшей из-за туч, стали обрисовываться бледные лица быстро приближающейся толпы. Впереди шла девушка ровными, быстрыми шагами, с серпом, блестевшим в поднятой руке, с развевающимися во все стороны на ее голове длинными волосами.
— Га! — воскликнул Парамон, отскакивая от окна с бледным лицом, но каким-то светящимся, точно силы, скрывающиеся в нем, сразу запылали адскими огнями в его сердце и пахнули из глаз.
— Что делать-то? — глядя на него, спросил Василий.
— Ножички, ножички!.. — проговорил Парамон, поглядывая на развешенные ножи и большими шагами быстро расхаживая по комнате с легкостью гиены, бегающей в заключении.
— Герасим-Волк и все прочие где будут? — спросил Василий Варсония.
— Около темницы все и стоят.
— Дубины бросят пускай, а оружие иное мы им раздадим… Ну, братец миленький, не буду знать, что делать, на ухо шепни только.
Он пошел к двери, но потом, в нерешительности остановившись, снова стал вопросительно смотреть на Парамона. Последний, продолжая ходить по комнате и одновременно вздергивая высоко плечи и ужасно улыбаясь, проговорил, указывая на оружие:
— Ножички, ножички!..
— Собери, Варсоний, — повелительно сказал начальник Зеленого Рая.
Кинжалы и ножи, соскакивая со стены и ударяясь один о другой, падали в руки Варсония. Парамон все продолжал ходить, испытывая зловещую радость в душе своей: кровь прольется, и в ее зареве, по его мнению, вырастет до небес грозный бог Лай-Лай-Обдулай, и он пророк его, потому что этими ножами дух свободы будет убит.
Петр стоял бледный, как мертвый, прислушиваясь к звону ножей. Парамон, проходя мимо него, с кривой улыбкой проговорил: