Штурм помещений не показал, время не позволило. Но и то, что показал, лишним не будет, тем более что пацаны явно хотят учиться. Глаза горят.
Хотят учиться, чтобы встать на джихад.
Правильно ли я делаю, что учу их? Не знаю. Может, и неправильно. Может, еще и придется мне столкнуться с ними при других обстоятельствах. Вот только почему-то все время всплывал горький упрек спасшего меня старика о справедливости. И отмахнуться не получалось, он ведь меня спас. Поступил по справедливости, как сам ее видел. Мог бы и не спасать.
Справедливость? А что такое справедливость? Мы не знаем. Хуже того – мы не хотим знать. В Москве это тема запретная. Все завидуют друг другу, но жаждой справедливости это назвать нельзя. Вспомнилась одна прочитанная книжка – раб мечтает не о свободе, раб мечтает о том, чтобы у него самого были рабы.
Так и мы.
Многое мы просто замалчиваем. Не хотим об этом говорить. Каждый из нас рад тому, что урвал, угрыз и утащил в свою нору. Каждый из нас боится… думаете, я других обвиняю? А сам белый и пушистый? Да нет. Я и сам покупаю недвижимость в Берлине – для чего? А из-за страха. Из-за страха лишиться всего.
В чем справедливость? В том, чтобы все получали одинаково? Бред, это признают все, и начальники, и даже подчиненные. А тогда в чем?
А хрен его знает. Мы раньше, говорят, к ней шли да заблудились по дороге. А теперь и идти не пытаемся…
Пообедали. Вышли. Перед этим посмотрели Интернет – лежит в лежку. Делать было нечего, начали делать то же самое: я – учить, пацаны – учиться. Заодно они меж делом тоже учили меня, говорили, как надо себя вести. Потом, ближе к концу дня, я увидел вдалеке пыль и насторожился. Это – на дороге.
– На дороге кто-то есть.
Салим бросил винтовку в багажник, вскочил на крышу пикапа.
– Али! Али!
…
Я подобрал автоматы и убрал их. Потом проверил свой. Патрон был в патроннике. Позиция три…
Конвой остановился примерно там, где остановили меня, я посмотрел через оптический прицел, и с ходу стало понятно, что что-то неладное.
На машинах были следы от пуль, я это видел даже отсюда. У одной вырван весь борт с мясом, еще одну тащили на буксире. Стекла в хлам, только у одной машины еще держатся.
Похоже, попали в переделку. Из дома, где я нашел временный приют, выбежали две женщины в черном, они были похожи на ворон. Они метнулись вниз, и они были не единственными – женщины бежали и с тех домов, что были выше. Бежали молча, и зрелище было жутковатым и угнетающим одновременно.
Мы оплакиваем своих убитых, но кто знает, каково им? А ведь они несут потери в десятки, в сотни раз больше, чем мы. В этом и есть корень той дикой ненависти, которая толкает их на джихад? Наверное, да.
Но что же нам делать? И что делать конкретно мне?
Бежать было некуда. И незачем. Я так и остался. Сидел на борту машины – бежать некуда – с винтовкой. Если что, то не поможет даже пулемет.
Из дома вышел старик, который спас меня, Абу Искандер, он пошел вниз по улице, но остановился и почему-то подошел ко мне.
– Сегодня тяжкий день… – сказал он.
Я ничего не ответил, потому что не знал, что отвечать.
От машин несли мертвых, окровавленных, несли на руках. Раздавались крики и плач, было совсем не по себе.
Одного из убитых занесли в дом, где мне дали временный приют. От толпы отделился и подошел к Абу Искандеру бородач средних лет с автоматом Калашникова на ремне под рукой. Полоснуть – секунда.
– Отец… – сказал бородач, – твой сын и мой брат Искандер шахид инша’Аллагъ!
– Никоим образом не считай мертвыми тех, кто пал на пути Аллаха. Нет, они живы… – ответил старик. – Пусть Аллах Всевышний примет шахаду Искандера, и пусть он введет его в высшее общество, как и других шахидов, пусть он простит ошибки в его амалиятах и его иджтихаде[109].
Мне хотелось провалиться сквозь землю, но я не мог. Пусть я и не понимал, о чем говорят эти люди, но слова «шахид» и «Аллах» теперь знают все, кто смотрит телевизор.
– Аллаху акбар…
– Аллаху акбар, – синхронно сказали все, повторяя за бородачом.
– Как был убит мой сын и твой брат?
– Мы попали в засаду бандитов.
…
– Отец, кто стоит рядом с тобой? Что делает здесь этот кяфир? – не выдержал бородач. – Тем более в такое тяжкое время?
– Он не кяфир.
…
– Он гость моего дома.
Невысокий, но крепкий бородач хмуро посмотрел на меня.
– Али! – повысил голос старик.
– Ас саламу алейкум, – сказал бородач, – приветствую тебя в своем доме как гостя…
– Ва алейкум салям, – сказал я, – сочувствую вам в вашем горе.
– Валид происходит из того народа, из которого происходит твоя мать, – сказал старик, – и он только что принял ислам. Он останется в доме как гость и примет участие в погребении твоего брата, как правоверный.
…
Али ничего не сказал, а только прошел к воротам…
Согласно шариату хоронить полагалось быстро, не как у нас.
Откуда-то достали лопаты и заступы. Я тоже протянул руку и получил лопату. Зачем я это сделал? Да, возможно, это была наглость – в конце концов, какой я правоверный, если так судить? Но мне хотелось что-то сделать для этой семьи, которую только что постигло горе. Хотя бы и помочь выкопать могилу.
Али, раздававший инструмент, ничего не сказал и молча дал мне лопату.
Мы поднялись в гору, потом пошли по тропе. Шли недалеко. Али показал место, и мы начали трудиться, копая по очереди. Земля была каменная, вот-вот должно было стемнеть…
Я копал, как и все, – сначала заступом рыхлил землю, потом лопатой откладывал в сторону. Я просто делал как все. И мы были не единственные, кто копал.
Многие копали.
Яма была намного меньше, чем это полагалось у нас. Потом почти бегом мы спустились вниз, там уже все приготовили к похоронам. Людей было немного, мы подняли что-то вроде носилок, на которых лежал покойник, и понесли. Я заметил, что покойник не обмыт, – его хоронили в его форме, как он был[110]. Несли быстро и молча. Уже темнело…
При последних лучах солнца мертвеца опустили в могилу и накрыли. Гроба не было. Абу Искандер прочитал положенные слова, дальше уже потемну начали закладывать самодельные кирпичи из обожженной глины, закрывая могилу. Потом засыпали землей и насыпали небольшой холм. Брат покойного воткнул высокую, выше человеческого роста, палку с зеленым куском материи – символ того, что здесь лежит шахид, и смерть его еще не отмщена.
Но отомстят – в этом я не сомневался…
Так же молча спустись вниз. Фонариками не подсвечивали, но почему-то никто не упал.
Внизу нас ждали открытые ворота дома, но войти в сам дом мы не успели. Как только мы зашли во двор, раздался свист… нечто среднее между визгом и свистом… так громко и страшно, как не услышишь ни в каком фильме. А потом все взорвалось, и меня сшибло с ног…
Пришел в себя я почти сразу. Сначала сел… подумал, что вообще, на хрен, происходит. Бред какой-то…
Пахло дымом и какой-то гарью…
Едва я двинулся с места, как снова что-то взорвалось. Только уже правее, по правую руку от меня. Взорвалось с таким шумом и грохотом, что внутри дрогнуло. Черт бы все побрал…
Автомата со мной не было. Что было вокруг, я не знал и не понимал. Знал только то, что в этой мясне, посреди чужой страны, мне нужно оружие. Иначе хана.
Я пополз к выходу, по памяти.
Новые взрывы. Еще ниже. Каждый из них я ощущал нутром, от них воздух колебался. Звиздец просто, это либо бомбежка, либо артобстрел. Что именно, я не знал, потому что военным не был.
Мой «Росинант» стоял там, где я его и оставил, было плохо видно из-за пыли. Оружие было в кабине, я сложил его там. Я сунулся в кабину, ухватил первое, что попалось мне под руку, – автомат, тот самый, с которым я учил пацанов. Я выдернул его, и в этот момент рвануло совсем рядом, в нескольких метрах от меня, – видимо, за стеной соседнего дома. Взрыв был такой силы, что стена не выдержала и начала рушиться на меня и на машину…
Бывший ЙеменНеконтролируемая территория21–22 июня 2031 года
Разрежь мою грудь, посмотри мне внутрь,
Ты увидишь, там все горит огнем.
Через день будет поздно, через час будет
поздно,
Через миг будет уже не встать.
Если к дверям не подходят ключи, вышиби
двери плечом.
Мама, мы все тяжело больны…
Мама, я знаю, мы все сошли с ума…
Мне снова повезло. Меня не ударило, меня просто завалило стеной, и эти камни, помимо прочего, защитили меня от осколков. Обстрел продолжался еще какое-то время, и одна из мин или один из снарядов упал прямо на улице. Улица же здесь узкое, открытое пространство, осколками могло посечь только так…
Не знаю, сколько я был без сознания. Наверное, немного – в который раз спасли шлем и бронежилет, им я обязан жизнью уже дважды – при падении из вертолета и сейчас, при артобстреле. Придя в себя, я понял, что завален, и начал откапываться. Откопался довольно легко, потому что местные стены – это не бетон, это камень и местный цемент с глиной.
Откопался, первым делом нащупал и включил фонарик. Свет – это скорее психологический фактор, защита от того ужаса, что гулял вокруг, от ужаса тьмы и появляющихся из него демонов, шайтанов, как тут принято говорить. Артиллерийский обстрел закончился, артиллерия не может стрелять вечно, и наступила оглушительная тишина…
Луч фонаря метнулся вправо, я выругался – ублюдочная стена упала на машину, продавила крышу… машине хана. Хорошо, что я открыл дверь… иначе бы не добраться до того, что мне понадобится при отражении нападения. А то, что оно будет, я не сомневался. Обстрел просто так не делается. Возможно, они уже в населенном пункте, и мне надо быть готовым, потому что этим будет плевать на то, кто перед ними. Я такой же враг, как и все остальные…