– Чтобы мы перестали быть, руси, только и всего. Когда они восстали против неправедных правителей своих, против т’агута, мы пришли помогать им с оружием в руках. Теперь они говорят, что мы бида’а, то есть нововведенцы, придающие Аллаху сотоварищей, и всех нас надо убить. В горах есть большие лагеря, где они готовились много лет, пещеры, в которых их десятки и сотни. Когда-то мы дали им приют на нашей земле, разрешили делать джихад. Теперь они пошли против нас и тоже называют это джихадом…
– Ты знаешь, кто конкретно на вас напал?
– Знаю. Его зовут Али аль-Дагестани. Он как бешеный шакал, бросается даже на своих. Ему самому вынесли такфир[114], потому что то, что он творил, вызвало возмущение даже у самих салафитов. Он рубил детей на куски, запирал людей в своих домах и поджигал, он заполнял канавы возле дорог убитыми правоверными – убивал их, обвиняя в мухарибун, пособничестве тем, кто ведет войну против ислама, хотя сам он не ученый и не имеет права бросаться такими обвинениями. Он один из вас, говорит на вашем языке.
– Почему же вы пустили его на свою землю?
– По той же причине, почему мы пустили тебя, руси. Традиции предписывают нам проявлять гостеприимство…
– У твоих людей есть спутниковые телефоны?
– Конечно, есть.
– Сколько?
– Два… три.
– Собери их все. До единого. Пусть телефоны будут только у тебя…
Сочувствую ли я им? В какой-то степени – да, сочувствую, иначе б не сидел и не подставлял здесь свою задницу. Они в какой-то мере похожи на детей – искренностью веры. Только мы верили в Деда Мороза, а они верят в Аллаха.
И умирают за свою веру. Именно это – то, что за свою веру они готовы умереть, – заставляет меня сочувствовать им. У нас, если кто во что и верит, умереть за это не готов. Солгать – всегда готов, убить – часто готов и на это. А вот умереть – не готов.
Чтобы поберечь прицел, я держу его выключенным и смотрю на мир через небольшой и простой ночной монокуляр – он, по крайней мере, даст знать, когда начнется движение. Сколько пойдет – не знаю, но заранее промеренные дальномером дистанции на тропе как раз мои – от четырехсот восьмидесяти до семисот. Сколько их будет, не знаю, но сколько бы ни было, разгром мы им сможем учинить. Вряд ли они ожидают засады и вряд ли ожидают наличия термооптики у нас.
Вот так вот…
Самое время тут спросить – вот это и есть то, что ты хотел? Честно – не знаю. Одно время я хотел уехать из города, в котором родился. Получилось. Потом хотел устроиться в Москве. Получилось. Потом хотел позволить себе собственное жилье. Получилось. Потом хотел загородный дом и «Порше». Получилось.
А что хотеть теперь?
Может, это кризис среднего возраста? Кто-то уходит из семьи, кто-то рушит налаженный бизнес, уезжает в Таиланд и открывает ресторанчик национальной кухни, кто-то просто продает все и начинает путешествовать. Я, кстати, никогда не понимал таких людей – для меня бросить все и начать тупо путешествовать, без цели – это все равно что рыбе выйти из воды и пойти по земле. Вот, наверное, поэтому я выбрал свой путь прохождения кризиса среднего возраста. Если до этого у меня был риск слить свой депозит, то теперь у меня есть риск слить собственную жизнь.
Здорово, да?
Я и сам себе иногда удивляюсь…
Ага… движение…
Так, теперь осторожненько…
Рюкзак на месте, перед ним я выложил несколько больших камней, получилось что-то вроде амбразуры. Карабин под рукой, магазин на сорок вставлен – из-за этого придется стрелять, держа его на боку, но я и так лежу на боку, так что мне комфортно. Из-за требований скрытности я пошел на нарушение правил, заранее дослал патрон в патронник и снял с предохранителя – щелчок переводчика-предохранителя «АК» может быть очень хорошо слышен, тем более ночью. Рисковать не хочу. Теперь включить прицел, осторожненько…
Ага. Вот они, голубчики…
Как я и думал.
Идут по тропе. Головной дозор уже на середине, пять человек, пулемет и гранатомет. Идут пешком. Дальше – караван, удаление метров сто – мало, возможно, боятся потерять управляемость. В караване идут ослы с тяжелыми вьюками, что-то тащат. Наверняка минометы или самодельные пусковые установки со снарядами. Рядом с ослами идут боевики. Тропа очень узкая, поэтому боковых дозоров нет, им просто негде идти. Идут, чтобы завершить начатое днем и зачистить кишлак. Осмелели гады…
Пятнадцать… шестнадцать…
Неслабо. Восемнадцать груженых ослов – это сколько же они везут всего?
Впрочем, уже неважно.
О чем я молился – чтобы никто не психанул и не открыл огонь раньше меня. С моим глушителем я намеревался пощипать караван основательно и в одиночку. Потом, как только пристреляются по мне, можно будет работать и остальным…
Похоже, восемнадцатый осел – крайний, больше не будет. С него и начнем.
За ним шли двое, со стволами. Дистанцию я помнил – прострелял еще, как только лег, все поправки я теперь помню и проверил на практике. Навелся, нажал на спуск – раз, второй, третий, четвертый. Карабин трепыхнулся, боевики попадали на землю. Так как они были последние, никто не сообразил, что делается. Звук выстрелов – через модератор он был слышен как щелчок, громкий, отчетливо слышимый, но так как звук в воздухе затухает по экспоненте, скорее всего, на тропе ничего не слышали.
Перевел прицел дальше. Щелк – полетел, щелк – полетел, щелк – полетел…
Только на восьмом духи начали подозревать что-то неладное, и то потому что восьмой упал не «под себя», а с тропы и дико заорал осел. Вот тут-то они и начали въезжать, что их кто-то немилосердно дербанит…
Начали кричать, заметались – больше скрываться смысла не было, и я открыл беглый огонь, стараясь убрать как можно больше до того, как откроют ответный огонь. В термооптику врага не видишь, только силуэт. Наводишь красное перекрестье с делениями, враг падает, ты это видишь и переводишь огонь дальше. Убрал троих, прежде чем сообразили и открыли ответный огонь. Идиоты, им либо прятаться надо, либо отходить. Вон, пулемет работает… идиот, ты зачем его на осла поставил, живого – осел ошалел от страха, метнулся – пулеметчика больше нет, у меня минус три патрона, у них – минус пулемет. А вон там еще… собрались в кучу, придурки, совсем обалдели. Выдал целую серию – восемь, один за другим, в самом быстром темпе, в каком только мог. Попадали. А вот бежит по тропе. Ой, упал…
Граната разорвалась ниже меня на скальной стенке. Увидели?
– Одиночными! Огонь!
Застучали автоматы…
Бывший ЙеменНеконтролируемая территория22 июня 2031 года
Из восемнадцати ослов тринадцать остались живы. На них и на собственных горбах мы вытащили с той тропы столько, что … даться можно.
Диву даться можно, а вы о чем подумали?
Все получилось не менее просто, чем тогда, когда расстреляли нас. Я понимал, что дальше так не будет, но пока было именно так. За три обстрела мы расквитались, по моим прикидкам, примерно наполовину. Семьдесят один боевик джамаата аль-Дагестани остался лежать на той тропе.
Что мы взяли? Если перечислять все, язык сотрешь до кости, но попробую. Итак, два миномета, советских, восемьдесят два миллиметра, с солидным запасом мин – по сорок мин на миномет. Самодельную, но прилично сделанную пусковую установку, с которой можно запускать с плеча вертолетные НУРСы, и полтора десятка НУРСов к ней. Восемь многоразовых гранатометов различных типов, в том числе шесть типа «РПГ-7», четыре длинных и два коротких, иранских типа «Коммандо». К ним сорок семь выстрелов, в том числи три тандемки, для современных танков, и четыре выстрела иранских, противовертолетных, они разрываются в воздухе на заданной высоте и дают крупные осколки, которыми запросто повредить вертолет.
Один крупнокалиберный пулемет «КОРД» со станком, ночным прицелом и лентами к нему. Аж шесть (!!!) крупнокалиберных снайперских винтовок, из них одна российская, «ВСК-94», одна самодельная, из запасного ствола от «ДШК», одна британская, типа «AW», одна азербайджанская, калибра 14,5, настолько огромная, что ее перевозили разобранную, в специальных вьюках, и две китайские, полуавтоматические. Джамаат, судя по всему, был штурмовым – ракеты и пулемет для общей поддержки, снайперские винтовки для штурмовых групп, вынужденных вести бои в застройке, – их легко переносить, они перемещаются в порядках штурмовых групп и могут пробить любое укрытие – стену дома, легкобронированный автомобиль, бетонную плиту или блок. Пять обычных снайперских винтовок, в том числе бесшумная британская «Thunderbolt», две китайские «СВД» и две «ОЦ-03», которые мы поставляли сюда. Семь пулеметов, в том числе четыре «ПК» и «ПКМ», два китайских «FN MAG» и один «Миними» в калибре семь и шестьдесят два на тридцать девять[115]. Тридцать один автомат, в том числе сильно мне понравившийся «Colt CK901» в калибре 7,62×39 с восемнадцатидюймовым стволом, глушителем и прицелом «ELCAN». Восемьдесят пистолетов и гранаты.
Я со своей стороны израсходовал девяносто два патрона. Еще из наших потерь – один легкораненый – пуля отрикошетила.
Утром, нагруженные подобно вьючным животным, мы вернулись в кишлак, ведя за собой ослов. От бессонной ночи кружилась башка: я проглотил таблетку, но стало только хуже. Возможно, из-за контузии.
– Надо выставить наблюдателей на господствующей высоте и послать группу заслона, – сказал я, – как только они узнают, что произошло, они могут озвереть и напасть днем. Надо быть готовым к этому…
Али ничего не ответил.
Как я добрался до кровати, я уже не помню…
Несколькими километрами севернее
Мир встал на колени,
встал на колени,
после удара…