Последующие дни совершенствования в самостоятельных полетах, исполненные незабываемых впечатлений, удачных и неудачных посадок, стартов, более или менее правильно выполненных бочек, полетов с выключенным двигателем, мчались незаметно.
Большое удовольствие и радость доставил нам первый самостоятельный перелет на чужой аэродром. Здесь проверялась способность ориентироваться, читать карту и находить правильные решения в непредвиденных ситуациях.
Нам определен был маршрут до Плоцка и обратно. Трасса хотя и легкая, но возможность сбиться с направления по невнимательности или из-за недостатка опыта отнюдь не исключалась. Выпускали нас через значительные промежутки времени так, чтобы один не видел другого, и полет действительно явился проверкой навигационных навыков. К счастью, погода в тот день выдалась чудная. Отчетливо видимый Кампиновский лес, Висла, Червинек и Вышогруд облегчали ориентировку. Не нужна была даже карта. Красив был сверху Плоцк с характерным силуэтом собора, прилепившийся на высоком берегу Вислы. Издалека виднелась изумрудная зелень громадного поля аэродрома — цель нашего первого самостоятельного перелета. Единственной неожиданностью явился глубокий ров на краю летного поля, но, к счастью, никто не приземлился ближе намеченной точки, и после подписания документов — свидетельств о выполнении задания — все мы благополучно вылетели обратно.
Обучение шло все интенсивнее. Несмотря на беспрерывные полеты, увеличивалось и число аудиторных часов. Вскоре начался курс обучения вождению мотоциклов, грузовых и легковых автомобилей. Сроки учебы сокращались с таким расчетом, чтобы к сентябрю завершить всю программу обучения и разослать нас по авиационным частям.
ДОРОГИ ВОЙНЫ
Занятые учебой, глядя с присущим юности оптимизмом на политические события в Европе, мы не замечали черных туч, собиравшихся над нашей страной. Непрерывное наращивание темпов вооружения западным соседом после прихода к власти Гитлера свидетельствовало о неизбежности конфликта. Однако официальная пропаганда стремилась приуменьшить назревающую опасность. В течение долгого времени формировалось мнение, что достаточно нашему народу сплотиться вокруг Верховного вождя[3], как Гитлер испугается и не нападет на Польшу.
Первым ушатом холодной воды на горячие головы юных подхоронжих, уповавших на авиацию, явились притязания Германии на Гданьск и экстерриториальность автострады через Поможе. Аннексия Чехословакии и захват наших границ в клещи с юга поначалу лишь у немногих стали вызывать тревогу и озабоченность. Определенную роль при этом сыграли предпринятые Беком в Лондоне шаги относительно военной помощи нам в случае немецко-польского конфликта. Декларация Чемберлена, сулящая британскую помощь оказавшейся в изоляции Польше, рекламировалась как великое достижение внешней политики правительства и порождала в нашей среде чувство уверенности и способности противостоять вооруженному нападению гитлеровской Германии. Еще более утешала нас доброжелательная позиция Франции.
Поэтому разрыв Гитлером в апреле 1938 года польско-немецкого пакта о ненападении представлялся нам не более как дешевым фарсом, которому никто не придавал сколько-нибудь серьезного значения.
Изменение ориентации правительства и его твердая позиция в отношении гитлеровских территориальных притязаний, выраженные в словах Бека: «Польша не даст столкнуть себя с берегов Балтийского моря» и «Мы в Польше не приемлем понятия — мир любой ценой», — вызвали повсеместный энтузиазм, в том числе и в среде военной молодежи. Угодничество и политика уступок представлялись нам политическим и национальным самоубийством.
Мы все чаще стали обсуждать проблемы нашей обороноспособности. Большинство из нас, как и прежде, полагало, что наша промышленность развивается исключительно гармонично, а Центральный промышленный округ позволит оснастить нашу армию самым современным оружием. Правда, скептики, находившие время читать специальную экономическую и военную литературу, утверждали, что мы не можем соперничать с немцами, с их огромным военным опытом, дисциплиной и уже развитой до колоссальных масштабов военной промышленностью. Они доказывали, что в области военной техники мы безнадежно отстали вследствие недооценки покойным маршалом Пилсудским ее значения в будущей войне. Все знали, что он «не любил» авиацию, считал ее неспособной к каким-либо действиям на фронте, игнорировал значение танковых войск как непригодных, по его мнению, для использования на пересеченной местности, особенно в условиях нашего бездорожья. Зато чрезмерной симпатией у него пользовались пехота и кавалерия, призванные якобы самостоятельно решать судьбы войны. Единственным выходом из создавшегося положения наши скептики считали ориентацию на союз с промышленно развитыми Англией и Францией, гарантированные поставки ими для нас современного оружия и техники. О союзе с Советской страной в то время мало кто из нас думал.
Угроза войны становилась все очевиднее. Из запаса частично призвали в армию моих сверстников. Мы поспешно завершали и без того ускоренный курс обучения и ожидали выпуска, намеченного на начало сентября. К этому торжеству нам выдали новое офицерское обмундирование: шинели, сапоги, снаряжение — словом, все, что положено при производстве в офицеры. Выплатили даже денежное содержание и летную надбавку за период пребывания в школе.
Еще вечером 31 августа мы иронизировали над запугиваниями нас внезапным нападением со стороны Германии, а уже на следующий день, 1 сентября 1939 года, на Варшаву обрушились первые бомбы.
Война началась.
Мы не знали еще, какие ужасы и разрушения она несла, и определяли время, необходимое для того, чтобы разгромленная нами и западными союзниками Германия отступила в глубь своей территории, всего в каких-нибудь несколько месяцев…
Днем 1 сентября нам сообщили, что после подписания министром военных дел приказа о нашем производстве в подпоручники нас немедленно разошлют по авиационным полкам для принятия новых самолетов, которые вот-вот должны якобы поступить в войска. Покидать казармы было категорически запрещено, и нам не оставалось ничего другого, как коротать часы вынужденного бездействия у репродукторов, слушая сводки с фронта. В клубе постоянно толпились группы подхоронжих, и все мгновенно замирали, прерывая на полуслове разговоры, едва диктор начинал очередное сообщение. Когда в репродукторе снова раздавались бравурные военные марши, все закуривали и продолжали дебаты на одну и ту же тему: сколько месяцев продлится война. В одну из таких радиопауз в дверях появился таинственно улыбающийся капитан Виршилло. Все разговоры мгновенно стихли, воцарилась напряженная тишина.
— Подхоронжие! Нам поручено перебазировать учебные самолеты на полевой аэродром и укрыть их там от авиации противника. Мокотовский аэродром в любой момент может подвергнуться бомбардировке. Знаю, что все вы готовы к выполнению этого задания, но мне нужно всего десять человек, и я отберу их сам.
Мне посчастливилось — я попал в число избранников и был горд, что получил возможность выполнить свое первое боевое задание.
Мы отправились в штаб учебной эскадрильи, где нам показали карту с обозначенным местом посадки неподалеку от Повсина. После краткого инструктажа все разошлись по самолетам, укрытым под деревьями в северо-восточной части аэродрома. Механики уже запускали и прогревали двигатели.
Занять места в кабинах, пристегнуть ремни, проверить рули было делом нескольких минут, и вот уже первая машина стронулась с места. Подрагивая крыльями и раскачиваясь, как утка, на неровностях поля, она покатилась, лавируя между противовоздушными рвами, вырулила на старт, на мгновение замерла, потом, взревев двигателями и все убыстряя бег, помчалась по траве, чтобы через минуту исчезнуть за крышами домов. Вслед за ней стали взлетать остальные.
Перед самым стартом моей машины раздается пронзительный вой сирен — воздушная тревога.
Безоружный учебный самолет — легкая добыча не только для истребителя, но даже и для оснащенного пулеметами бомбардировщика.
Однако раздумывать не приходилось. До упора выжимаю педаль газа. Рев двигателя заглушает звуки сирен. Самолет вздрагивает и постепенно набирает скорость. Под колесами проносятся бугры и ямки, трава сливается в сплошной зеленый ковер. Отрываю самолет от земли и кладу в глубокий вираж. Крыло словно опирается о заборы фруктовых садов. Капот ровно скользит по горизонту. Слева вижу барашки разрывов зенитных снарядов, а на фоне неба темные силуэты немецких бомбардировщиков. Идут не меняя высоты. Сбавляю газ, проскальзываю над самыми крышами домов улицы Пулавской. «Надо держаться ближе к земле, авось проскочу незамеченным…» На душе горько и тоскливо — не такого участия в войне я ждал. Исполненные энтузиазма, молодые подхоронжие, воспитанные на историко-героических романах, в которых польские войска неизменно побеждали многократно превосходящего противника, мы рвались вступить в противоборство с врагом. Как же далеки были эти юношеские мечтания от реальной действительности! На учебном самолете я был беспомощен и бессилен.
Пролетаю над окраинными домами пригорода столицы. Подо мной расстилаются тихие мирные ржаные поля, окаймленные придорожными деревьями и лесами. Опасность миновала. Немецкие бомбардировщики ушли.
Без труда нахожу обозначенное на карте место посадки, вижу внизу контур самолета, стартовавшего передо мной. Поле крохотное, по краям стога хлеба. Захожу на посадку под крутым углом и сразу же за межой касаюсь колесами земли, подруливаю к придорожным деревьям, здесь механики маскируют самолет ветвями.
Вечером мы на грузовике возвращаемся в Варшаву.
Снова нестерпимо медленно тянутся часы у репродукторов. Сообщение об объявлении Англией и Францией войны Германии подтверждают громкие восторженные клики толпы, долетавшие от английского посольства даже до наших казарм.
Наконец 6 сентября пришел приказ об откомандировании нас в полки.