– Я, наверное, пойду, – сказала подруга. – А ты немножко отдохни. – Она глянула на женщину из хосписа, а та посмотрела на нее поверх книги и улыбнулась одними глазами. Единственный специалист в доме дал добро.
Подруга встала и поцеловала Мэдилин Олби в лоб. Та на миг прекратила шить воздух, закрыла глаза и вся подалась навстречу поцелую, совсем как молоденькая девчонка. Подруга сжала ей руку и произнесла:
– До свиданья, Мэдди.
Чарли шагнул в сторону, чтобы женщина прошла. Плечи ее дрогнули от всхлипа, когда она выходила.
– Эй, малыш, – сказала Мэдилин. – Иди сюда, присядь. – Она перестала шить и посмотрела Чарли прямо в глаза, отчего ему сделалось очень не по себе. Он глянул на работницу хосписа, которая оторвалась от книги, затем снова погрузилась в чтение. Вопросительно показал на себя. – Да-да, ты, – ответила Мэдилин.
Чарли запаниковал. Она его видит, а сиделка – нет. Судя по всему.
На часах сиделки забибикал таймер, и Мэдилин подняла собачку и поднесла к уху.
– Алло? Привет, ты как? – Она посмотрела на Чарли. – Это моя старшая дочь. – Песик тоже посмотрел на Чарли – в глазах его читалось отчетливое “спаси меня”.
– Мэдилин, пора лекарство принимать, – сказала сиделка.
– Ну, Сэлли, я же разговариваю, – ответила та. – Подожди секундочку.
– Хорошо, подожду, – ответила медсестра. Наполнила пипетку из бурого пузырька, проверила дозу и в ожидании замерла.
– Пока. Я тебя тоже люблю, – сказала Мэдилин. Песика она протянула Чарли. – Повесь трубку, будь добр. – Сиделка перехватила собачку в воздухе и усадила на постель рядом с Мэдилин.
– Скажите “а-а-а”, Мэдилин. – Старуха послушно открыла рот, и сиделка брызнула туда из пипетки.
– М-м, клубничное, – сказала Мэдилин.
– Правильно, клубничное. Запить водичкой хотите? – Сиделка протянула поильник.
– Нет. Сыру. Мне сыру хочется.
– Могу принести вам сыру.
– Чеддера.
– Договорились, чеддер, – сказала сиделка. – Сейчас приду. – Она подоткнула одеяло и вышла из комнаты.
Старуха снова посмотрела на Чарли:
– Можешь теперь разговаривать, раз она ушла?
Чарли пожал плечами и огляделся, не отнимая руку от губ, будто срочно искал, куда бы выплюнуть комок испорченных морепродуктов.
– Только без пантомим, дорогуша, – сказала Мэдилин. – Мимов никто не любит.
Чарли тяжело вздохнул: ну что ему терять? Она видит его.
– Здравствуйте, Мэдилин. Меня зовут Чарли.
– Мне всегда нравилось имя Чарли, – ответила старуха. – А почему Сэлли тебя не видно?
– Сейчас только вы так умеете, – ответил Чарли.
– Потому что умираю?
– Наверное.
– Ладно. А ты симпатичный мальчишечка, знаешь?
– Спасибо. Вы и сами ничего.
– Мне страшно, Чарли. Не больно. Я раньше боялась, что будет больно, а теперь боюсь, что будет дальше.
Чарли сел на стул у кровати.
– Мне кажется, Мэдилин, я здесь именно поэтому. Чтоб вам не бояться.
– Я много бренди пила, Чарли. Оттого так все и вышло.
– Мэдди… Можно мне вас звать Мэдди?
– Конечно, малыш, мы же друзья.
– Мы друзья, это правда. Мэдди, такому всегда суждено было случиться. Вы сами никак ничего не вызвали.
– Что ж, это хорошо.
– Мэдди, у вас есть что-нибудь для меня?
– Вроде подарка?
– Да, такого, что вам бы хотелось подарить себе. Такого, что я бы хранил за вас и отдал вам потом, и получится сюрприз.
– Моя подушечка для иголок, – ответила Мэдилин. – Возьми-ка ее. Она бабушкина.
– Я почту за честь ее хранить, Мэдди. Где ее найти?
– В коробке для шитья, на верхней полке вон того шкафа. – Она показала на старый однодверный гардероб в углу. – Ой, прости, звонят.
Мэдилин снова поговорила со старшей дочерью по уголку одеяла, пока Чарли доставал коробку. Та была плетеная, и даже снаружи он видел в ней красное сияние. Из коробки он достал подушечку красного бархата, отделанную полосками из настоящего серебра, и показал Мэдилин. Та в ответ подняла большой палец. Тут вернулась сиделка с тарелкой сыра и крекеров.
– Это моя старшая дочь, – объяснила Мэдилин сиделке, прижав к груди угол одеяла, чтоб дочь не услышала. – Батюшки, да это сыр?
Сиделка кивнула:
– С крекерами.
– Я тебе перезвоню, милая. Сэлли принесла сыру, а я не хочу быть невежливой. – Она повесила одеяло и позволила Сэлли покормить себя кусочками сыра и крекеров. – По-моему, в жизни сыра вкуснее не ела, – сказала Мэдилин.
Лицо у нее при этом было такое, что Чарли понял: то и впрямь был самый вкусный сыр в ее жизни. Всем своим телом до последней унции еще живого веса Мэдилин наслаждалась этими ломтиками чеддера и, жуя, постанывала от удовольствия.
– Хочешь сыру, Чарли? – спросила она, окатив сиделку шрапнелью непрожеванных крекеров, и женщина повернулась к углу, где стоял Чарли. Подушечку он уже надежно упрятал во внутренний карман пиджака. – Ой, ты его не увидишь, Сэлли, – сказала Мэдилин, постукав сиделку по руке. – Но он симпатичный, мерзавец. Хотя тощенький. – Затем обратилась к Сэлли, но как-то слишком уж громко, чтоб и Чарли расслышал: – А то без сыра ему пиндыр. – И она расхохоталась, снова забрызгав сиделку. Сэлли тоже рассмеялась, стараясь не выронить тарелку.
– Что она сказала? – донеслось из коридора. Вошли двое сыновей и дочь – сначала они досадовали на то, что услышали, но затем посмеялись вместе с сиделкой и матерью.
– Я говорю, сыр вкусный, – ответила Мэдилин.
– Это правда, мама, – сказала дочь.
Чарли стоял в углу и смотрел, как они едят сыр, смеют-ся, и думал: “Вот про это надо было написать в книге”. Он смотрел, как ей помогают с подкладным судном, поят ее, вытирают лицо влажной салфеткой, он видел, как она прикусывает эту салфетку, – точно так же полотенце кусала Софи, когда он ее умывал. Старшая дочь, скончавшаяся, как выяснил Чарли, некоторое время назад, звонила еще трижды – один раз по собачке и дважды по подушке. К обеду Мэдилин устала и уснула, а где-то через полчаса начала задыхаться, потом прекратила, потом не дышала целую минуту, потом глубоко вздохнула, потом нет.
И Чарли выскользнул из комнаты с ее душой в кармане.
13. “Пощады нет!” – и спустит гав войны
Смерть Мэдилин Олби потрясла Чарли. Вернее, не столько сама ее кончина, сколько жизнь, которую он видел в старухе всего за несколько минут до смерти. Он думал: “Если для того, чтобы из последних своих мгновений извлечь жизнь, нужно глядеть Смерти в глаза, то кому это делать, как не брадобрею Жнеца?”[48]
– Сыра в книге не было, – сказал он Софи, выкатывая ее из лавки в новой гоночной коляске. Агрегат походил на помесь люльки и велосипеда из углеродного волокна – в результате на нем можно было ездить на экскурсии в “Купол грома”[49], но он был крепок, легкотолкаем, а малышку надежно обволакивала алюминиевая рама. Надевать шлем на дочь он не стал – из-за сыра. Он хотел, чтобы малютка озиралась – видела мир вокруг, была в нем. Когда Мэдилин Олби всем своим телом впитывала сыр, словно то был первый и лучший кусок в жизни, Чарли осознал: сам он никогда не пробовал ни сыра, ни крекеров, ни жизни. И ему не хотелось, чтобы дочь выросла такой же. Накануне вечером он переселил Софи в отдельную комнату – в ту свободную спальню, которую Рейчел украсила, нарисовав на потолке облака; по этому небу летел счастливый воздушный шар со счастливыми друзьями-зверюшками в корзине. Спал Чарли не очень хорошо – пять раз за ночь вставал проверить, как малютка, и всякий раз видел, что спит она безмятежно. А сам он вполне готов был не сомкнуть глаз, только бы дочь шла по жизни без его страхов и запретов. Лучше, если Софи в полной мере распробует весь сыр жизни.
Они гуляли по Северному пляжу. Чарли остановился купить себе кофе, а ей яблочный сок. Они съели громадную печенюху с арахисовым маслом, одну на двоих, и за ними по тротуару увязалась толпа голубей, устроивших целое пиршество на реке крошек, что лилась из коляски. В барах и кафе телевизоры показывали чемпионат мира по футболу, люди вываливали на улицы, смотрели матч, радовались, кричали, обнимались, ругались и вообще всячески излучали волны ликования и уныния в компании новых компаньонов, что со всего мира съехались в этот квартал к американским итальянцам. Софи улюлюкала вместе с болельщиками и визжала от счастья, потому что счастливы были они. Когда же толпа сникала – если не проходил пас или назначался штрафной, – Софи огорчалась и смотрела на папу, чтобы тот все исправил и все снова стали счастливы. И папа исправлял, поскольку через несколько секунд все опять орали от восторга. Какой-то высокий немец научил Софи петь “Гооооооооооооооооооооол!”, совсем как спортивный комментатор, и репетировал с ней, пока не добился полного пятисекундного сустейна. Три квартала спустя Софи все еще закрепляла навык, и Чарли приходилось пожимать плечами перед смятенными зеваками, словно бы говоря: “Ну что тут сделаешь, если ребенок у меня футбольный фанат”.
Приблизилось время сна, и Чарли развернул коляску и направился через скверик на площади Вашингтона: люди там читали и нежились в тенечке, парень играл на гитаре и за мелочь пел песни Дилана, два белых растамана пинали друг другу “хэки-сэк”[50] – в общем, народ славно проводил безветренный летний день. Чарли заметил, как из-за стриженых кустов, отгородивших забитую авеню Колумба, украдкой вылез черный котенок – кажется, шел по следу дикой обертки от “Макмаффина”. Чарли показал котенка Софи:
– Смотри, Софи, киска. – Чарли еще не отошел после кончины таракана Медведя. Может, сегодня съездит в зоомагазин и купит Софи нового друга.
Софи завопила от восторга и показала на котенка.
– Можешь сказать “киска”? – спросил Чарли.
Софи ткнула ручкой в ту сторону и слюняво ухмыльнулась.
– Хочешь себе киску? Софи, скажи: “Киска”.