– Все в порядке, мы знаем, что вы живете вместе, – сказал Чарли.
– Живем вместе? Мы? Ты за кого меня принимаешь?
– Все нормально, мам.
Мать отмахнулась от этой мысли, как от мухи.
– А как эта твоя евреечка, Чарли?
– Софи? Она отлично.
– Нет, не то.
– Что не то?
– Не Софи, какое-то другое имя. Хорошенькая такая – ты ее вообще-то недостоин.
– Ты имеешь в виду Рейчел, мам. Она умерла пять лет назад, помнишь?
– Ну, она тут ни при чем, правда же? Ты был такой милый в детстве, а потом даже не знаю, что с тобой произошло. Ты помнишь?
– Да, мам. Я был милый.
Лоис посмотрела на дочь.
– А ты, Джейн, ты нашла себе приличного человека? Мне страшно подумать, что ты до сих пор одна.
– Мой Единственный еще не появился, – ответила Джейн, мотнув Чарли головой – дескать, “валим на экстренное совещание”, – этот жест она оттачивала при матери с восьми лет.
– Мам, мы с Джейн сейчас вернемся. Можно позвонить Софи, ты с ней поговоришь, хочешь?
– Софи – это кто? – спросила Лоис.
– Твоя внучка, мам. Помнишь – красивая малютка Софи?
– Не глупи, Чарлз, я еще не такая старуха, чтобы стать бабушкой.
В коридоре Джейн порылась в сумочке и нащупала пачку сигарет, но не сумела решить, надо закуривать или нет.
– Святый свинговый боже в горошек, что все это за поеботина?
– Ее накачали морфием, Джейн. Ты почувствовала, там острый запах такой? Это ее потовые железы стараются вывести из организма токсины, которые обычно фильтруются почками и печенью. Органы у нее уже – отказывают, а это значит, что много ядов поступает в мозг.
– Откуда ты знаешь?
– Читал. И послушай, она в реальности никогда толком и не жила, сама же знаешь. Лавку она терпеть не могла, папину работу ненавидела, хоть та ее и кормила. Она не переваривала его мании все собирать, хотя сама была той еще коллекционершей. И вся эта – белиберда, мол, Бадди тут не живет, – она всего-навсего пытается примирить ту, кем всегда себя считала, с той, кто на самом деле.
– Мне поэтому до сих пор хочется заехать ей в морду? – спросила Джейн. – Это неправильно, да?
– Ну, мне кажется…
– Я кошмарная скотина. Мать умирает от рака, а я по-прежнему хочу дать ей в морду.
Чарли обнял ее за плечи и повел к выходу из дома, чтобы она покурила на крыльце.
– Не суди себя так жестко, – сказал он. – Ты делаешь то же самое – стараешься примирить всех тех мам, которыми была наша. Ту, которой тебе хотелось, ту, которая была с тобой, когда ты в ней нуждалась, и ту, которая тебя не понимала. Большинство из нас не живет с единой, совокупной личностью, видимой остальному миру, мы – целый букет личностей. Когда человек умирает, все они собираются в одну душу – в суть того, кто мы есть, и плевать на разные личины, которые мы всю жизнь носим. А ты просто ненавидишь те личности, что ненавидела всегда, и любишь те, которые всегда любила. Неудивительно, что у тебя в голове бардак.
Джейн остановилась и отступила от него на шаг:
– А почему тогда у тебя в голове бардака нет?
– Поди знай. Может, из-за того, что я пережил с Рейчел.
– Так ты думаешь, когда кто-то скоропостижно умирает, случается примирение личностей?
– Этого я не знаю. По-моему, тут вряд ли сознательный процесс. Может, сознательный он больше для те-бя, чем для мамы, – понимаешь? Тебе кажется, ты должна что-то исправить, пока она еще жива, и это очень раздражает.
– А что бывает, если в ней всё целиком перед смертью не соберется? А если не соберется во мне?
– Думаю, тогда выпадает еще один шанс.
– Честно? Вроде реинкарнации? А как же Иисус и прочее?
– Мне кажется, там много чего в книгу не попало. Ни в какую книгу.
– Откуда в тебе все это? У меня никогда не создавалось впечатления, что ты уж очень духовен. Ты со мной даже на йогу ходить не захотел.
– Я не хожу с тобой на йогу, потому что деревянный, а не бездуховный.
Они дошли до двери, и, когда Чарли ее открыл, раздался “чвак”, словно это дверца холодильника. Выйдя на крыльцо, Чарли понял, в чем дело, – их окатило волной стодесятиградусной жары.
– Боже, ты что, дверь в преисподнюю случайно открыл? – спросила Джейн. – Мне курить – необязательно. Заходим, заходим, заходим. – Она втолкнула – Чарли внутрь и закрыла дверь. – Это гнусно. Почему люди – живут в таком климате?
– Я не понял, – сказал Чарли. – Так ты опять куришь или нет?
– На самом деле – нет, – ответила Джейн. – Только по одной, когда стресс. Это как Смерти нос показывать. Тебе так никогда не бывало?
– Сплошь и рядом, – сказал Чарли.
Вечером Джейн и Чарли отправили сиделку домой, а сами поделили ночь на дежурства – по четыре часа у постели Лоис. Чарли давал матери лекарства, отирал ей рот, кормил тем, что она способна была принять, – теперь уже главным образом глоток воды или яблочного сока – и слушал ее жалобы: она растеряла и привлекательность, и вещи, до рождения Чарли была красоткой, любую вечеринку собой украшала, ей поклонялись – такое нравилось ей больше, нежели работа – матери и жены, а также все прочие личины, – которые носила она всю жизнь. Порой Лоис обращала внимание и на сына…
– Я тебя маленьким любила. Брала тебя в кафе на Северном пляже, и все над тобой просто курлыкали. Ты был такой милый. Красивый. Мы оба красивыми были.
– Да понятно.
– Помнишь, как мы выкинули все хлопья из коробок, чтобы ты подарок вытащил? Кажется, маленькая такая подводная лодка? Помнишь?
– Помню, мам.
– Тогда мы дружили.
– Дружили.
После этого Чарли брал ее за руку, и она вволю вспоминала те времена, когда им якобы здорово было вместе. Однако уже давно не подправить факты, не поменять впечатления.
Когда она выдохлась и уснула, он устроился в кресле у ее изголовья и стал читать с фонариком. Глубокая ночь, в руках детектив – и тут дверь открылась и в комнату на цыпочках вступил щуплый человечек лет пятидесяти, остановился у двери и стал озираться. Кеды, черные джинсы и черная футболка с длинными рукавами – если бы не огромные очки в металлической оправе, торчавшие из прорезей в черной шапочке, ему бы в руки гранату и десантный нож – и вылитый коммандо.
– Вы только потише, – сказал Чарли. – Она спит.
Человечек подскочил фута на два и пригнулся, едва приземлившись. Засопел он шумно, и Чарли испугался, что визитер окочурится, если тотчас не выдохнет.
– Все в порядке. Он в верхнем ящике вон того трюмо – ожерелье с кабачковыми цветами. Забирайте.
Человечек шмыгнул за приоткрытую дверь, потом выглянул.
– Вы меня видите?
– Да. – Чарли отложил книгу, встал с кресла и подошел к трюмо.
– Ой, это очень плохо. Это очень, очень плохо.
– Не настолько, – сказал Чарли.
Человечек неистово замотал головой:
– Нет, очень плохо. Отвернитесь. Посмотрите вон туда. Меня тут нет. Меня тут нет. Вы не видите меня.
– Вот оно, – сказал Чарли, вытащил серебряное ожерелье из бархатной шкатулки и протянул гостю.
– Что?
– То, что вы ищете.
– Откуда вы знаете?
– Потому что я занимаюсь тем же. Я Торговец Смертью.
– Кто?
Тут Чарли вспомнил, что́ Мятник Свеж ему говорил: это он придумал такое обозначение, поэтому про него знают, возможно, лишь Торговцы Смертью в Сан-Франциско.
– Я собираю сосуды души.
– Нет, неправда. Вам не видно. Вам не видно. Спать. Спать. – Человечек взмахивал руками, будто задергивал перед собою полог Майи – или сметал паутину.
– Вы же не дроидов ищете, – ухмыльнулся Чарли.
– Кого?
– Вы не джедай, бестолочь. Забирайте ожерелье.
– Не понимаю.
– Пойдемте со мной, – сказал Чарли. – Все равно моей сестре пора с ней сидеть. – Он вывел человечка из материной комнаты в гостиную. Они остановились у окна: солнце уже всходило и отбрасывало тени сломанных зубов от красных скал вокруг. – Как вас зовут?
– Верн. Верн Гловер.
– Меня Чарли. Приятно познакомиться. Сколько ей осталось, Верн?
– В каком смысле?
– По вашему ежедневнику? Сколько дней оставалось?
– А вы откуда про это знаете?
– Я же вам сказал. Я занимаюсь тем же, что и вы. Я вас вижу. Я вижу, как это ожерелье светится красным. Я знаю, кто вы.
– Но этого не может быть. В “Большущей-пребольшущей книге” сказано, что если мы с вами поговорим, восстанут Силы Тьмы.
– Видите порез у меня над ухом, Верн?
Тот кивнул.
– Силы Тьмы. Ну их нахер. Нахер Силы Тьмы, Верн. Сколько осталось моей матери?
– Это ваша мать? Простите, Чарли. У нее еще два дня.
– Понятно, – кивнул Чарли. – Тогда можно сходить за пончиком.
– Простите?
– За пончиком! Пончиком! Любите пончики, нет?
– Да, но зачем?
– Потому что от этого зависит дальнейшее существование рода человеческого в нам известном виде.
– Правда? – Глаза Верна распахнулись.
– Нет, не вполне. Я просто хочу вашей смерти. – Чарли обхватил Верна рукой за плечи. – Но все равно пойдемте. Я только разбужу сестру.
С мобильного Чарли позвонил домой узнать, как там Софи. Убедившись, что с ней все в порядке, он вернулся в кабинку “Лопай-Пончика”, где его дожидались Верн и сладкий хворост. Верн уже снял свой спецназовский чулок, под ним оказалась копна седых волос. Очки, похожие на летные, придавали ему вид сбрендившего ученого, но загорелого и жилистого.
– Так она классная была?
– Верн, вы не поверите. Говорю вам, тело богини. И все в таких тоненьких перышках, мягких как пух. – Чарли нутром чуял другого бета-самца так же, как узнавал коллегу по торговле смертью, поэтому чуть на голову не становился, рассказывая о своем приключении с сексуальной сточной гарпией: он знал, что аудитория у него благодарная.
– Но она все равно собиралась проткнуть вам когтем мозг, да?
– Да, это она обещала, но, знаете, мне кажется, между нами все равно пробежала какая-то искра.
– А это не потому, что у нее в когтях был ваш крантик? От такого у многих мозги туманятся.