– Не хочу критиковать, – произнес Император, – но ансамбль могли бы дополнить и туфли, как ты считаешь, Лазарь?
Тот, обычно вполне толерантный ко всем непеченюшным существам, большим и малым, зарычал на белку – из-под юбки у нее торчали цыплячьи ножки, что, сами понимаете, выглядело дико.
От рычания заерзал и проснулся Фуфел и вылетел из шерстяной своей опочивальни, словно Грендель[64] из берлоги. С терьером незамедлительно приключился апоплексический припадок лая – он будто хотел сказать: “Если вы вдруг не заметили, друзья мои, в помойке роется белочка в бальном платье, а вы тут сидите, как библиотечные каменные львы!” Прогавкав сие – сообщение, он запустился: мохнатая ракета с системой наведения на белочек, в главный мозг которой введена только одна программа – поголовное уничтожение грызунов.
– Фуфел, – окликнул его Император. – Постой.
Поздно. Белочка попробовала вскарабкаться по кирпичной стене, но зацепилась юбками за водосток и рухнула обратно в канаву, как раз когда Фуфел вышел на расчетную скорость и траекторию. Тогда белочка схватила дощечку, оторванную от сломанного ящика, и замахнулась на своего гонителя, который успел отпрыгнуть и тем самым уберег свой пучий глаз от гвоздя.
Последовало рычанье.
Тут Император заметил, что ручки у белки по природе своей рептильны, а ноготки на пальчиках выкрашены приятным розовым лаком в тон платью.
– Такое не всякий день узришь, – сказал Император. Лазарь согласно гавкнул.
Белочка бросила доску и пустилась наутек, изящно и споро перемещаясь на цыплячьих ножках и подхватив юбки ящеричьими лапками. Фуфел опомнился после первого шока от вооруженной белки (прежде он встречал такое лишь в собачьих кошмарах, вызванных поздним потреблением пиццы с чорисо от благодетеля из “Домино”) и бросился в погоню. За ним по пятам спешили Император и Лазарь.
– Нет, Фуфел, – кричал Император. – Это не нормальная белка.
Лазарь, не знавший, как сказать “а то”, замер и посмотрел на Императора.
Белочка пулей вылетела из переулка, спрыгнула в канаву и понеслась дальше, уже на всех четырех конечностях.
Свернув за угол, Император успел только заметить, как розовый клочок платья исчез в ливнестоке. Бестрепетный Фуфел ринулся за ней. От решетки эхом отозвался лай терьера. Он затихал: Фуфел гнался за добычей все глубже во тьму.
Ривера
Ник Кавуто сидел напротив Риверы с тарелкой бизонь-его рагу диаметром где-то с крышку мусорного бака. Они обедали в “Едальне Томми” – старомодном заведении на Ван-Несс, где в любой день года подавали еду типа домашней: мясной рулет, фаршированную индейку и бизонье рагу. По телевизору над баром показывали сан-францисские спортивные команды – если они с кем-нибудь играли.
– Что? – спросил здоровенный лягаш, когда заметил, как его напарник закатил глаза. – Что, блин?
– Бизоны как-то раз чуть не вымерли, – сказал Ривера. – У тебя есть предки на Великих равнинах?
– Особые порции для охранников правопорядка – защита, служба и прочее требуют белков.
– Целого бизона?
– Я критикую твои увлечения?
Ривера посмотрел на свою половинку сэндвича с индейкой и чашку фасолевого супа, затем на рагу Кавуто, затем на сэндвич-недомерок, затем на кулинарный колосс напарника.
– Моему обеду стыдно, – сказал он.
– Так тебе и надо. Месть за итальянские костюмы. Обожаю ходить на каждый вызов так, чтобы все думали, будто я жертва.
– Мог бы купить себе пароварку, или давай я скажу своему парню, чтобы он тебе что-нибудь симпатичное подобрал.
– Своему парню, который серийный убийца и старьевщик по совместительству? Нет, спасибо.
– Он не серийный убийца. У него какое-то дикое говно творится, но он никого не убивал.
– Только этого нам и не хватало – еще кучки дикого говна. А чем он на самом деле занимался той ночью, про которую ты подавал рапорт?
– Я же сказал – я проходил мимо, а его пытались ограбить, мужик держал его на мушке. Я вытащил оружие и велел негодяю прекратить, он нацелил пушку на меня, я и выстрелил.
– Дулю с маком. Ты никогда в жизни одиннадцать раз подряд не стрелял, чтоб десять раз в яблочко не попасть. Чего там за хуйня была?
Ривера огляделся: три клиента за другим концом стола были поглощены матчем по телевизору.
– Я попал в нее все разы.
– В нее? Негодяем была баба?
– Я этого не сказал.
Кавуто выронил ложку.
– Старик? Только не говори мне, что ты подстрелил рыжую. Я думал, с этим покончено.
– Нет, это новая херня… вроде… Ник, ты меня знаешь, я не буду стрелять без нужды.
– Просто расскажи, что случилось. Я тебя прикрою.
– Эта херня была – как баба с крыльями или типа того. Вся черная. То есть, блядь, черная как смоль. С когтями, похожими на… я не знаю, трехдюймовые стальные костыли. Мои пули вырывали из нее куски – перья, черная слизь какая-то, всякая срань везде брызгала. Она приняла девять в корпус, а потом улетела.
– Улетела?
Ривера отхлебнул кофе, наблюдая за реакцией напарника поверх кружки. По службе им вместе приходилось переживать довольно необычные вещи, но Ривера не был убежден, что, расскажи кто-нибудь такое ему, он поверил бы в эту историю.
– Ну. Улетела.
Кавуто кивнул:
– Ладно, я понял, почему ты не захотел писать об этом в рапорте.
– Ну да.
– Значит, баба с крыльями, – произнес Кавуто, словно это они уладили, у него не осталось сомнений, – и что – теперь? – Она грабила этого Ашера из лавки старьевщика?
– Дрочила его.
Кавуто опять кивнул, взялся за ложку и зачерпнул огромный ком рагу с рисом. Жуя, он не переставал кивать. Вроде хотел сказать что-то, но быстро набил рот снова, будто останавливал себя. Похоже, его отвлек матч по телику, и обед напарник доел в молчании.
Ривера тоже хлебал супчик безмолвно.
Уходя из заведения, Кавуто выхватил из тары у кассы две зубочистки и одну дал Ривере. Они вышли в прекрасный сан-францисский денек.
– Так ты следил за Ашером?
– Старался присматривать. На всякий случай.
– И ты всадил в нее девять пуль за то, что она его дрочила? – наконец осведомился Кавуто.
– Наверное, – согласился Ривера.
– Знаешь, Альфонс, вот именно поэтому я с тобой и не выхожу на люди. У тебя переебаны все ценности.
– Она не человек, Ник.
– Все равно. Дрочила? И за это – смертоносное насилие? Ну я не знаю…
– Ничего не смертоносное. Я ее не убил.
– Девять в грудь?
– Я ее… то есть, это… видел. Вчера вечером. На моей улице. Она за мной следила из ливнестока.
– А ты поинтересовался у этого Ашера, как он вообще познакомился с летающей пуленепробиваемой бабой?
– Поинтересовался. Но я не могу тебе сказать, что он мне ответил. Слишком дико.
Кавуто всплеснул руками:
– Ну так миленький боженька в тазике по водам плывет в унитазике!.. Мы же не хотим, чтоб эта блядская дичь рвала у нас подметки на ходу, или как?
Лили
Они допивали по второй кружке, и Чарли уже рассказал Лили о том, как не добыл два сосуда души, о встрече со сточной гарпией, о тени, что сползала с горы в Седоне, о другом варианте “Большущей-пребольшущей книги Смерти” и своих подозрениях касаемо того, что у его малютки может оказаться какая-то устрашающая проблема, – симптомами были два гигантских пса и умение убивать словом “киска”. Лили, с точки зрения Чарли, реагировала не на ту историю.
– Ты спутался с демоном из Преисподней, а я для тебя недостаточно хороша?
– Это не состязание, Лили. Можно мы не будем об этом говорить? Я знал, что ничего не надо тебе рассказывать. Меня другое беспокоит.
– Мне нужны подробности, Ашер.
– Лили, джентльмен не делится подробностями своих амурных похождений.
Лили скрестила руки на груди и напустила на себя недоверчивое отвращение – поза была красноречива, ибо не успела она открыть рот, а Чарли уже знал, что воспоследует:
– Враки. Тот легавый отстреливал от нее куски, а тебя волнует, как сохранить ее честь?
Чарли тоскливо улыбнулся:
– Знаешь, между нами что-то проскочило…
– О боже мой, да ты настоящий блядун!
– Лили, тебя никак не может ранить мой… моя реакция на твое щедрое и – позволь мне это сказать сейчас – необычайно соблазнительное предложение. Ёшкин кот.
– Это потому, что я слишком бойкая, да? Недостаточно темная для тебя? Раз ты у нас мистер Смерть и все такое.
– Лили, тень в Седоне ползла за мной. Когда я уехал из города, она исчезла. Сточная гарпия приходила за мной. Другой Торговец Смертью сказал, что я чем-то отличаюсь от прочих. У них раньше никогда не случалось смертей из-за присутствия таких, как я.
– Ты только что сказал мне “ёшкин кот”? Мне что, девять лет? Да я женщина…
– Мне кажется, я могу оказаться Люминатусом, Лили.
Лили заткнулась.
Затем подняла брови. Типа “нифига”.
Чарли кивнул. Типа “фига”.
– Большая Смерть?
– С большой буквы.
– Но ты же совершенно для этого неквалифицирован, – сказала Лили.
– Спасибо, мне гораздо легче.
Мятник Свеж
От глубины двести футов ниже уровня моря Мятнику всегда бывало не по себе, особенно если весь вечер до этого он пил сакэ и слушал джаз, – что он, собственно, в тот вечер и делал. Он ехал из Окленда в последнем вагоне последнего поезда – один, как в личной субмарине, мчался под Заливом, и в ушах его по-прежнему звучал сонаром тенор-саксофон, а полдюжины пропитанных сакэ и специями роллов с тунцом глубинными бомбами бултыхались в животе.
Вечер он провел на Эмбаркадеро в японском ресторане и джазовом клубе “У Сато”. Суси и джаз – странные сожители, в одну постель их уложили прихоть и притеснения. Началось все в Филлморе – до Второй мировой это был японский квартал. Когда же японцев интернировали в лагеря, а их дома и пожитки распродали, в освободившиеся здания заселились черные, приехавшие в город строить на верфях линкоры и эсминцы. За ними по пятам пришел и джаз.