– Ах, Лазарь, – произнес он, чеша своего подопечного за ухом, – будь у нас хоть вполовину то мужество, что свойственно мелкому нашему сотоварищу, мы спустились бы в сию трубу и его нашли. Но что мы без него – что наше мужество, что наша доблесть? Мы можем быть верны и праведны, друг мой, но без мужества рискнуть собою ради нашего собрата мы – лишь политики, хвастливые бляди риторики.
Лазарь тихо зарычал и навострил под камуфляжем уши. Солнце только что зашло, но в темном отверстии трубы Император заметил движение. Не успел он подняться на ноги, как шестифутовый тоннель изрыгнул из себя нечто – оно выползло и практически распустило себя в русле: огромное быкоглавое нечто с горящими зелеными глазами и крыльями, похожими на кожаные зонтики.
Тварь сделала три шага и подпрыгнула в сумеречные небеса, а крылья ее забились парусами корабля смерти. Император содрогнулся и на миг подумал, не перенести ли лагерь в город, – может, заночевать на Рыночной, где мимо все время ходят люди и полицейские? Но тут из глубин трубы он услышал очень слабый лай.
Одри водила гостей по буддистскому центру – за исключением приемной и гостиной, переделанной в комнату для медитаций, дом оставался крайне похожим на любые изрядные викторианские особняки. Обставлен скудно и по-восточному – это да, и еще, пожалуй, всепроникающий аромат благовоний, но в остальном – просто большой старый дом.
– Это просто большой старый дом, – сказала Одри, заводя их в кухню.
От Мятника Свежа ей было неуютно. Он все время счищал клочки монтажной ленты, налипшие на рукава зеленого пиджака, и смотрел на Одри так, словно говорил: “Пусть только попробует не отлипнуть при химчистке – по жопе надаю”. Робость внушали сами его габариты, но теперь на лбу у него к тому же вспухали шишки от столкновения с притолокой, и он смутно походил на клингонского воина[82] (минус пастельно-зеленый костюм, само собой). Ну, может, на засланца клингонских воинов.
– Так что, – сказал он, – если Беличий Народец считал меня плохим парнем, чего ж тогда они меня спасли от сточной гарпии в метро на прошлой неделе? Они кинулись на эту гадину, и я успел удрать.
Одри пожала плечами:
– Не знаю. Предполагалось, что они просто за вами следят и сообщают мне. Должно быть, сообразили, что на вас охотится такое, что гораздо хуже вас. Они же в душе люди, не забывайте.
Она остановилась перед дверью в кладовку и повернулась к Чарли и Свежу. Битвы на улице перед домом она не видела, но Эстер подглядывала в щелочку и рассказала Одри про женоподобных тварей, которые напали на Чарли. Эти странные люди – явно союзники, занимаются примерно тем же, что она полагала своим священным долгом: помогают душам – перейти к – дальнейшему воплощению. Но метод? Можно ли им доверять?
– Значит, судя по тому, что вы, ребята, говорите, везде ходят тысячи бездушных людей, так?
– Вероятно, миллионы, – ответил Чарли.
– Может, это и объясняет результаты последних выборов, – сказала она, стараясь потянуть время.
– Вы же говорили, что вам видно, есть у человека душа или нет, – сказал Мятник Свеж.
Он верно заметил, но, видя бездушных, Одри не думала ни об их количестве, ни о том, что бывает, если новоумершие не совпадают с новорожденными. Она покачала головой:
– Стало быть, переход душ зависит от материального приобретения? Это же так… не знаю… постыдно.
– Одри, поверьте, – сказал Чарли. – Нас обоих механика этого дела озадачивает так же, как вас, а мы – ее инструменты.
Она посмотрела на Чарли – по-настоящему на него посмотрела. Он говорил правду. Он пришел сюда сделать что-то правильное. Одри распахнула дверь в кладовку, и всех омыл красный свет.
Кладовая была величиной с современную спальню, и все полки до потолка, а также бо́льшая часть пространства на полу были заставлены пылающими сосудами души.
– Ничего себе, – сказал Чарли.
– Я собрала сколько могла. Вернее, Беличий Народец собрал.
Мятник Свеж нырнул в кладовку и встал перед стеллажом с компакт-дисками и виниловыми пластинками. Сколько-то он выхватил с полки и стал перебирать, затем повернулся к Одри и показал ей веер из полудюжины коробочек:
– Это из моего магазина.
– Мятник, она уберегла их от плохих парней, – сказал Чарли, шагнув в кладовку. – Возможно, спасла их, а то и нас с вами.
– Фиг там, мужик, все началось из-за нее.
– Нет, это было неминуемо. Я видел в другой “Большущей-пребольшущей книге”, в Аризоне.
– Я просто хотела им помочь, – сказала Одри.
Чарли уставился на компакты в руках Мятника. Потом, словно бы впав в транс, протянул руку и взял диски, будто завязшие в какой-то густой жидкости, перетасовал и убрал все, кроме одного, осмотрел его, перевернул, прочитал, что написано с тыльной стороны. И плюхнулся на пол. Одри едва успела придержать ему голову, чтобы затылком не стукнулся о полку.
– Чарли, – сказала она, – вам нехорошо?
Мятник Свеж присел на корточки рядом, хотел забрать компакт-диск, но Чарли не отдал. Мятник взглянул на Одри.
– Это его жена, – сказал он.
Одри увидела, что на задней стороне коробочки выцарапано имя “Рейчел Ашер”. В душе ее что-то всколыхнулось. Бедный Чарли. Она обняла его за плечи.
– Мне так жаль, Чарли. Простите меня.
На компакт-диск закапали слезы, и Чарли не поднял головы.
Мятник Свеж встал и покашлял. На лице у него не читалось ни ярости, ни упрека. Ему, кажется, было даже как-то стыдно.
– Одри, я несколько дней мотался по городу на машине. Я бы не отказался от такого места, куда можно кинуть кости, если вы меня пустите к себе.
Та кивнула, не отрывая щеки от спины Чарли:
– Спросите у Эстер, она вам покажет.
Мятник Свеж, пригнувшись, вынырнул из кладовки.
Одри не отпускала Чарли еще долго – баюкала его, и хотя он окончательно потерялся в мире компакт-диска, где жила любовь всей его жизни, а она, Одри, осталась снаружи, на корточках посреди красного сияния безделушек со всего света, она плакала вместе с ним.
Прошел час, а может, и три, – вот так течет время любви и скорби. Чарли повернулся к ней и спросил:
– А у меня есть душа?
– Что? – не поняла она.
– Вы сказали, что видите, как у людей внутри пылает душа. У меня она есть?
– Да, Чарли. Да, у вас есть душа.
Он кивнул, снова отвернувшись, но и прижавшись к ней:
– Хотите взять?
– Не-а, у меня своя, – ответила она. Но так было не вполне.
Она взяла компакт у него из рук – прямо-таки отцепила его руки от коробочки – и поставила к остальным на полку.
– Давайте дадим Рейчел немножко отдохнуть и пойдем в другую комнату.
– Ладно, – ответил Чарли. И позволил ей себя поднять.
Наверху, в комнатке, где по всему полу были разбросаны подушки, а стены увешаны портретами Будды, возлежащего в лотосах, они долго сидели и разговаривали при свече. Делились историями, рассказывали, как дошли до того, до чего дошли и чем стали, а когда с этим было покончено, говорили о своих утратах.
– Я видел это снова и снова, – сказал Чарли. – Больше у мужчин, чем у женщин, но определенно – у тех и у других. Жена или муж умирает, и оставшийся жить словно привязан к умершему, как в альпинистской связке. Словно второй человек упал в расщелину. Если оставшийся жить не отпустит трос – не обрежет его, – наверное, – мертвый утащит его с собой прямо в могилу. Со мной бы так и случилось, если б не Софи и даже, может, если б я не стал Торговцем Смертью. Происходило что-то больше меня, что-то больше моей боли. Я только поэтому и дожил досюда.
– Вера, – ответила Одри. – Чем бы она ни была. Забавно – когда ко мне пришла Эстер, она была зла как черт. Умирала и злилась. Сказала, что всю жизнь верила в Иисуса, а теперь вот умирает, а Он обещал, что она будет жить вечно.
– И вы ей: “Ну что, Эстер, вам не позавидуешь”.
Одри кинула в него подушкой. Ей нравилось, что на такой мрачной территории он видит глупости.
– Нет, я ей сказала, что Он говорил другое: она будет жить вечно. Только Он не сказал как. Веру ее вовсе не предали, ей просто нужно шире ее понимать.
– Что совершеннейший пиздеж, – сказал Чарли.
Еще одна подушка отскочила от его лба.
– Нет, это не брехня. Если кто и способен понять, как важно, что книга не разжевывает все детали, то это вы… Мы все то есть.
– Вам нельзя говорить слово “пиздеж”, да?
Одри невольно покраснела и обрадовалась, что свеча горит тускло и оранжево.
– Я тут о вере говорю – неужели на меня так трудно не наезжать?
– Простите. Я понимаю – или мне кажется, что понимаю, – о чем вы. В смысле, я понимаю, что здесь наличествует какой-то порядок, я просто не знаю, как можно сочетать, скажем, католическое воспитание с “Тибетской книгой мертвых”, “Большущей-пребольшущей книгой Смерти”, торговцами старьем, продающими вещи, в которых хранится человеческая душа, и злобными летучими бабами в канализации. Чем больше я знаю, тем меньше понимаю. Я просто делаю.
– Ну, в “Бардо Тёдол” говорится о сотнях чудовищ, которые встречаются на пути, пока сознание вершит странствие к смерти и перерождению, но положено – игнорировать их, поскольку они – иллюзия. Это ваши собственные страхи, которые не дают двинуться дальше. Вреда вам от них на самом деле никакого.
– По-моему, как раз это, Одри, в книге упустили, потому что я их видел, я с ними дрался, выдирал души из их лап, смотрел, как в этих тварей попадают пули, как их сбивают машины, а они все равно лезут напролом. Они определенно не иллюзия и вред принести могут еще какой. “Большущая-пребольшущая книга” о подробностях умалчивает, но явно говорит о Силах Тьмы, которые стараются завладеть нашим миром, и про то, как восстанет Люминатус и выйдет на битву с ними.
– Люминатус? – переспросила Одри. – Это что-то светлое?
– Большая Смерть, – ответил Чарли. – Смерть с большой буквы. Вроде Кахуны, Важной Шишки, Большого Босса. Если бы Мятник и прочие Торговцы Смертью были помощниками Санты, Люминатус был бы самим Сантой.