Грязные игры — страница 32 из 53

Подобные вопросы никогда не занимали Валеру. У него были другие заботы.

Например, рост. То ли мать его недокормила в детстве морковкой, то ли по какой генетической при­чине — только в семье Муниповых, где все в общем-то обладали нормальным средним ростом, Ва­лера уродился каким-то плюгавым.

Ты мой маленький, — говорила ему мать, и все вокруг понимали эту сакраментальную фразу буквально.

Клоп! — называл его старший брат, а потом, что было особенно обидно, и младший, Жора, ко­нечно, когда подрос.

Шпингалет, — дразнили его в классе маль­чишки. А девочки-акселератки, похоже, вообще не замечали вертящегося где-то под ногами Валеру. Да и лица его они сверху не видели — только копну черных, как антрацит, жестких волос.

Отец — капитан ВВС — совсем ничего не гово­рил, только грустно поглядывал на неудавшегося отпрыска...

В таких условиях люди часто получают душев­ные травмы, у них развивается комплекс неполно­ценности, они замыкаются. Иногда постоянные на­смешки окружающих приводят даже к суициду.

Но с Валерой Муниповым ничего такого не про­изошло. Он даже не стал самоутверждаться, пить литрами морковный сок, часами висеть на турнике или носить высокие каблуки. Он не стал никому ни­чего доказывать. Он просто-напросто как-то раз на перемене взял особенно приставучего обидчика за шиворот и пояс и выбросил в окно. Это был первый этаж, а внизу находилась куча песка, так что тот не пострадал. Но зрелище разбиваемого окна, летящих вниз осколков и особенно дикий взгляд Валеры из- под черных бровей навсегда запомнились всем при­сутствующим. С тех пор Мунипова зауважали.

Он не стремился стать лидером — статус этот ча­сто оказывается хлопотным и обременительным. Он не входил ни в одну из школьных компаний, ни в одну уличную банду, каких в Астрахани полно, у Мунипова практически не было друзей. Но везде его принимали как своего — может, потому, что, только лишь взглянув в его глаза, каждый пони­мал, что это не пешка и не «шестерка». Это лич­ность, с которой нужно быть поосторожнее.

Личность, которая может быть опасной.

После окончания школы Валера некоторое вре­мя болтался без дела, а потом загремел в армию. В самый первый день, когда Мунипов приехал в учеб­ку, к нему вразвалку подошел Волоха — гроза всех новобранцев. Валера как раз отдыхал с дороги на своей койке.

Так, шибздик, — сказал Волоха, — быстро встал и пошел мыть пол в клозете.

Валера даже не повернул голову.

Эй, ты что, глухой?

Ответа не было.

Ага, — радостно засучил рукав гимнастерки Волоха. — Щас я тебе...

Волоха даже не понял, что произошло дальше. Только через секунду он валялся в проходе между койками, безуспешно пытаясь восстановить дыха­ние. А над ним стоял Мунипов и смотрел. Так смот­рел, что по коже мурашки бежали. Наблюдавшие эту сцену «деды» почему-то отказались вечером де­лать ему «темную».

Так Валера Мунипов удостоился чрезвычайно ред­кого в армии титула — «дед со дня призыва». Этот статус давал многие преимущества, которыми, впро­чем, Мунипов почти не пользовался. Он никогда ничего не требовал, не ругался и не колотил «чер­паков». Только лишь посмотрев на него, в его чер­ные зрачки, они сами отправлялись делать все, что нужно.

Вернувшись из армии, Валера не пошел в инсти­тут — корпеть над учебниками казалось ему бес­смысленным.

Вместо этого он решил заняться икрой.

Черная икра в Астрахани примерно то же самое, что пуховые платки в Оренбурге, стекло в Гусь-Хрус- тальном или охотничье (а сейчас уже и все осталь­ное) оружие в Туле. Половина населения города заня­та производством и сбытом. Причем так было всегда. И даже во времена юности Валеры Мунипова.

«Заняться икрой» для астраханца означало бла­гополучие, уважение, машину, домик на дачном уча­стке и, учитывая тотальный дефицит продуктов на излете брежневских времен, хорошее питание вза­мен опостылевшей примерно так же, как таможен­нику Верещагину из «Белого солнца пустыни», икры.

В икорном бизнесе сама по себе сложилась жест­кая иерархия. Где-то — впрочем, всем известно, где именно, — обитали короли черной икры. Их никто не видел, но, проезжая в переполненном «уазике» мимо высокого глухого забора с чем-то мраморным, возвышавшимся над ним, люди многозначительно переглядывались. Здесь обитал король. Один из двух или трех на всю Астрахань.

При икорном короле, разумеется, были свои икор­ные придворные, икорные герцоги, бароны, икор­ная гвардия и, конечно, икорная чернь. Последний, самый, разумеется, многочисленный отряд занимал­ся добычей икры, ее фасовкой и доставкой в другие города. А самые привилегированные даже ездили за границу.

Валера сразу понял, что ездить по бескрайним просторам СССР с сумками, набитыми плоскими жестяными банками, он не будет. Он пошел прямо к одному из астраханских икорных баронов и убе­дил его, что он, Валера Мунипов, может наладить сбыт икры в Москве. Как это ему удалось — неиз­вестно. Только через три дня он вместе с двумя под­ручными (которые и несли те самые сумки) сел в поезд Астрахань — Москва. Добавим к слову, что в столице ему бывать еще ни разу не доводилось.

Коммерсантом Валера оказался отменным. Че­рез два дня все триста двухсотпятидесятиграммовых банок черной икры были распространены среди постоянно нервных и озабоченных директоров мос­ковских ресторанов. Подручные с сумками, наби­тыми московским дефицитом, отбыли обратно.

Ну и конечно, заработав с первого захода неплохие деньги, Валера решил погулять в столице. И так ему это понравилось, что не стал он возвращаться в гряз­ную, пропахшую рыбьей чешуей Астрахань, а решил остаться в белокаменной. Понравилась Валере она ре­шительно всем — и просторными улицами, и неви­данными посольскими иномарками, и веселыми строй­ными девушками в ресторанах, и докторской колбасой для всеобщего потребления в универсамах. Ничего этого в родном городе не было, да и не могло быть. Кроме пресловутой черной икры, разумеется.

Мунипову удалось избежать горькой стези всех провинциалов, попавших в столицу. Не довелось ему просить пятак на метро и, сидя на вокзальной ла­вочке, ломать на две части последнюю «Приму». Он сразу просек, где в Москве можно заработать. И заработать неплохо, не марая рук о воняющие ры­бой жестяные банки.

Валера снял комнату у древней старухи в Графс­ком переулке. По утрам он обычно шел на Красную площадь, к Новодевичьему монастырю, к автобус­ной стоянке возле гостиницы «Россия» или просто на улицу Горького. Словом, туда, где можно встре­тить массу гостей столицы, иначе говоря, иност­ранцев, которых теперь, кстати говоря, в Москву приезжало все больше и больше.

Процесс зарабатывания денег был чрезвычайно прост. Валера подходил к группе, конечно выбирая прибывших из капиталистических стран, и просто показывал им три расставленных пальца правой руки. Ушлые туристы стразу понимали, что «3» — это курс рубля к доллару. И те, кто еще не успел поменять валюту в Госбанке (для тех, кто не по­мнит, 1 доллар = 60 копеек), с удовольствием вы­нимали кошельки и протягивали доллары Валере. И еще благодарили на своих непонятных языках. И потом свысока поглядывали на своих законопос­лушных спутников, на банкнотах которых уже кра­совались портреты отнюдь не американских прези­дентов, а того, который, как безапелляционно утверждали красные лозунги на московских ули­цах, «жил, жив, и будет жить».

Потом Валера сдавал доллары барыгам у памят­ника героям Плевны по четыре рубля. В результате образовывался совсем неплохой навар — конечно, неплохой для молодого провинциала, живущего без прописки в Москве. Этого хватало на импортные си­гареты, на рестораны, на такси и на ухаживание за девушкой по имени Ася. Ну и иногда на то, чтобы откупиться от ментов, у которых была своя соли­дарность — на самых «доходных» местах они дежу­рили по очереди, чтобы никому не было обидно.

Так что скоро, примерно через год, Валера Му­нипов начал задумываться о другом источнике до­ходов. Можно было, конечно, снова перейти на икру — это обещало большие доходы. Но эта чер­ная дрянь так обрыдла Валере в родной Астраха­ни, что он не мог на нее смотреть даже в самых лучших московских ресторанах, немало удивляя этим приятелей-валютчиков. Нужно было приду­мать что-то другое.

И Валера придумал.

Как-то раз, ужиная вечером в ресторане, он заме­тил молоденькую девушку, которая пела на сцене са­мую ресторанную песню всех времен и народов, то есть «Посмотрите, ноги мои босы». Дело, конечно, было не в песне, а в том, как она ее пела. Валера никогда еще не слышал такого. Содержание песни требует надрыва и всхлипываний. Она же пела про­сто, без фальши, без придыханий. Тем не менее по­стоянно хотелось залезть в карман за носовым плат­ком, чтобы вытереть набежавшую слезу. Валера никогда в жизни не плакал, и это его озадачило. Оза­дачило и заинтересовало. Такого, пожалуй, не смог­ла бы сделать даже сама Алла Пугачева, к которой Валера, как и все остальные жители Советского Со­юза, уже тогда питал почти родственные чувства.

Что-то особое было то ли в тембре ее голоса, то ли еще в чем — Валера тогда плохо разбирался в та­ких вещах. Он бросился к ближайшему метро, где торговали ярко-красными бакинскими гвоздиками, и купил целое ведро. Так, в ведре он их и поставил на сцену, к ногам этой удивительной певицы.

Ну какая женщина устоит против такого пылкого проявления восхищения? А тем более ей не исполни­лось еще и девятнадцати. Валера подождал, когда она кончит работать, пригласил за свой столик, а потом и в Графский переулок, к древней старухе.

Девушку звали Фатима Салхазова, было ей сем­надцать лет, приехала она из Южной Осетии к од­ному парню, который год назад служил в военной части недалеко от Цхинвали. Парнишка этот встре­тил ее на Курском вокзале, а потом, как говорится, поматросил, да бросил. Домой возвращаться было стыдно, соседи засмеют, вот Фатима и устроилась в кафе. И работала там целый месяц, пока туда не зашел Валера Мунипов.

Фатима оказалась просто прирожденной певицей. Она пела почти постоянно. По большому счету, ей ничего больше в жизни было не нужно — только возможность петь. Кстати, это и явилось одной из причин, по которой она уехала из дома, — родите­ли хотели, чтобы она пошла по стопам отца, то есть стала агрономом. Фатиму такая перспектива приводила в ужас.