– Батюшко, Степан Тимофеевич, меды мы сучили и с матушкой варили, а попробовать, сколь хороши, не попробовали – дозволь?
– Пробуй, красавица, и нам всем подноси!
Девка зачерпнула из братины ковшичек меду, слегка отведала, поклонилась отцу, сказала:
– Выручи, родимой, мед ладный, да не гоже девке пить до дна!
Разин взял у девки ковшичек.
– Прежде отца гостей надо потчевать, красавица! – Он выпил и, потянувшись, встал, поцеловал девку в щеку, зачерпнул сам такой же ковшичек, подал ей. – Теперь потчуй, кого загадаешь!
Девка взглянула на Сеньку, поклонилась ему, сказала:
– Батюшко не жених, не сват, а будет сватом – его первым попотчуем. Ты, гостюшко, в женихи гож, так уж не побрезгуй стряпней нашей… Свой мед, домодельной… – И еще поклонилась.
Сенька встал, ответно поклонился девке, но слова не нашел, выпил ковшичек. Разин подал голос:
– Гей, ковши нам! Ковшичком пить – душу томить, а мы и через край налить умеем!
Обе девки еще раз поклонились Разину, отцу и Сеньке, ушли в прируб. Из прируба вышла сама хозяйка, красивая, рослая казачка, за ней шесть служанок несли подносы с тарелками, на тарелках жареное и вареное мясо, ендовы с водкой и медами.
Сенька подумал: «Сегодня не ход?»
– Куда лезешь, поганой?! – кричал казак на татарина, переступившего порог избы.
Татарин отмахивался, бормотал:
– Киль ми! Киль ми! Китт![349]
Разин крикнул:
– Не троньте татарина! – Прибавил громко: – Бабай – кунак.[350]
– Салам алейкум, бачка! – сказал татарин, выйдя на середину избы.
– Алейкум саля! – ответил Разин, подняв ковш водки и жестом приглашая татарина. – Киряк?[351]
– Киряк ма[352]! – тряхнул головой татарин и пальцем показал на потолок, как на небо.[353]
Разин засмеялся:
– Дела нет мне – мулла[354] ты или муэдзин[355], или просто поклонник Мухамеда. А вот тебе мой есаул, – показал рукой на Сеньку, – на конях проведи его степью на Саратов. Деньги тебе даны – проведешь, верни на Яик, получишь калым![356]
– Якши, бачка! Якши.[357]
– Не пьешь и нашего не ешь – иди! Справляй коней в дорогу, товарыща подбери.
– Якши, бачка! Ярар[358] – има башкир… – Татарин, юрко поклонясь, ушел.
Сенька от горести разлуки с атаманом стоя выпил ковш водки. Разин встал, обнял его.
– Не поминай лихом, сокол! Терпи ради нашего дела тяжелой путь… и прощай!
Сенька не промолвил слова, боясь показать слезы от жалости того, что любил, нашел и оставляет. Он взял шапку и рядом с ней прихватил свою суму, не надевая шапки и не оглядываясь, спешно вышел из избы. Разин поглядел ему вслед:
– Ух, крепкой парень! Люблю таких…
– Да, батько Степан! Не много людей, в коих сила и разум вместях живут… – ответил Сукнин.
Пока готовили лодку перевезти Сеньку за Яик, сговаривались:
– Река бешеная! Выше уклона нельзя перевозить…
– Одноконешно нельзя! О камни разобьет.
– А ниже – отнесет далече, – вертуны объехать надо…
Сенька, пока готовились казаки, зашел к Ермилке. Кирилка сидел за столом, пил водку и мрачно молчал. Ермилка сказал Сеньке:
– Дарил ты мне, брат Семен, шестопер – его храню! Перстень мой у тебя схитили и памяти моей нет, так вот – надень пансырь!
– Самому тебе гож. Меня спасаешь, а как бой – и ты с голой грудью?
– Добуду новой – бери! Короткой, но он доброй, с медяным подзором.
Сенька послушно снял кафтан, натянул на плечи панцирь, сверху надел кафтан, запоясался кушаком. Суму вскинул на кафтан, а сверх всего – армяк распашной. От сумы казался горбатым. По горбу сумы Кирилка, встав из-за стола, ударил кулаком:
– Береги себя, горбач! Идешь не молясь, да мы о тебе помолимся.
Сенька молча обнял приятелей. На берегу его ждали перевозчики, но он оглянулся и удивился: татарин и башкир, как два чугунных конных истукана, чернели вправо от реки на холме.
– Пошто не едут за реку? – сказал Сенька.
– Да тебе куды, на Гурьев городок? – спросил перевозчик.
– Нет, на Саратов.
– Тогда иди к ним, не переезжай.
Сенька пошел от реки в гору. Когда подошел к конным спутникам, один ему показал оседланного коня, в балке стоял.
– Кон кароша!
Татарин спросил:
– Знаишь татарски?
– Ни… – покачал головой Сенька.
– Яман![359] Знаишь – кайда барасым?[360]
– Ни… – ответил Сенька.
– Яман!
Сенька подумал, что татарин сказал ему «хорошо», и, обращаясь к нему, прибавил:
– Идем на Саратов! – Он показал пальцем на юго-запад.
– Сары тау?[361] Якши!
День разгулялся, из бурых облаков выплыло солнце, в степи зажелтели камни, и даль заголубела.
Сенька сел на коня, потрогал колчан у седла со стрелами и улыбнулся: «Чем стрелять? Лука нет! Это не для меня…» Когда двинулись степью, Сеньке показалось, что спутники сильно забирают к Астрахани, он подъехал к татарину и, тыча рукой в сторону юго-запада, сказал:
– Туда надо!
– Китт! – ответил татарин и отмахнулся.
Он говорил с башкиром, тот, тряся головой в бараньей шапке, что-то рассказывал татарину и часто повторял:
– Алла ярлыка! Алла…
Башкир и татарин оба были мусульмане.
Сенька больше не спорил и не настаивал на правильном пути. Он ехал впереди своих вожаков, но зорко приглядывался, как они ведут путь. Солнце стало заметно ниже, и чувствовал Сенька, что лошади надо бы отдохнуть, но кругом пески и пески… ни ручейка, ни лужицы близ. Кое-где блестели на песке пятна, будто озерки дальние, но он знал по опыту – это соляные места. Помнил, что они с Кирилкой, идя на Яик, забрели на такое место и чуть не погибли. Вдали замелькали островерхие шапки – счетом пять. Татарин вгляделся, сказал башкиру:
– Эмансуг татар – яман!
Башкир, держа мохнатую шапку в руке, вскочил на спину коня и на ходу коня, стоя, разглядывал едущих быстро навстречу. Он сел в седло, надел шапку и, выдернув лук из мешка, стал подбирать стрелы, громко бормоча:
– Алла ярлыка!
Только Сенька беспечно ехал на скачущих к ним татар и думал: «Знают по-русски – как воду спросить, поить коня надо!» Татары наскакали на перестрел стрелы, трое из них натянули луки, пустили в них три стрелы. Стрелы прожужжали, не задев никого. Двое расправляли арканы.
– Ого! Гой-да! – крикнул Сенька и, кинув поводья на шею коня, выхватил два пистолета.
Прежде чем татары справились наложить стрелы, Сенька, наскакав, ударил одного в лицо пулей, сунул в колчан пустой пистолет, из другого пробил грудь второму. Третий успел направить стрелу в грудь Сеньке, но о панцирь стрела, ударив, переломилась. Третьему Сенька, близко наскакав, тоже выстрелил в лицо пониже шапки, ему снесло череп, а конь, испуганный стуком выстрела и огнем, понес запрокинутого на спину всадника в степь. Видя, что Сенька смел и вооружен, двое оставшихся грабителей, смотав арканы, ускакали прочь, и вскоре их не стало видно. Сенька сунул пустые пистолеты в колчан у седла, поехал наведать спутников. Они с начала боя спешились, поставили коней рядом и за конями, встав на одно колено, готовили луки.
– Якши! Батырь… яй… яй… – сказал татарин.
– Эмансуг татар кудой…
– Ништо, старики! А вот лошади устали, надо воды им.
Татарин стал добрее к Сеньке, он решил растолковать, как может.
– Кибытка татар будит… как вот… – он показал на солнце, сплюснув ладони сухих рук.
Сенька понял, что, как сядет солнце, к тому времени они приедут куда-то.
На ходу коня Сенька продул пистолеты, оглядел кремни и зарядил. У него на кушаке, спрятанная под армяком, висела его небольшая сулеба, кованная самим им: «Не вынесут пистолеты, возьмусь за сулебу…»
Стало темнеть. Башкир вставал два раза на круп коня и вглядывался. После третьего раза подъехал к Сеньке, тронул его за рукав, сказал:
– Коро кушиль бишь-бармак!
На горизонте зачернело. Они понукали усталых лошадей, подъехали к татарскому становищу в несколько кибиток. Среди кибиток был островерхий шатер. Вдали виднелось стадо овец, кругом были кусты, и между ними неведомо откуда шел ручей и также неведомо куда скрывался. Один из татар хорошо говорил по-русски, сказал Сеньке:
– Твои спутники хвалят тебя! Ты убил и разогнал грабителей.
– Это ништо! А вот… – он порылся в карманах, достал серебряный рубль, дал татарину, – пущай накормят и лошадей наших.
Татарин взял рубль, сказал, ломая слова:
– Это обида, что ты платишь. Кунак – по-нашему гость, гостя принимают, поят и кормят и путь ему показывают без денег.
– Для меня обида, что ем чужое, а в гости позвать вас некуда, пущай мои деньги пойдут у вас на бедных.
– Ну, добро, кунак! Добро… на бедных можно… бедным мы помогаем…
Сенька попил кумыс, поел бишь-бармак, изготовленный по просьбе башкира. Залез в пустую кибитку, снял суму и панцирь, лег под кафтаном, глядел на звезды. Ночное небо было черное, и только круги около звезд говорили, что оно темное-темное, но синее. Слышал Сенька, что в шатре весело кричат, ему послышалось слово «батырь». «Может быть, обо мне говорят?» Он стал дремать, не хотелось думать, что там впереди ждет, но до атамана за Днепр ему надо добраться.
Кто-то шевельнулся у кибитки, заскочила девочка-подросток. Сказала звонко:
– Урус батырь! Яй, яй…