Бегичев поклонился патриарху:
– Прощения прошу, святейший господине! Грех мой велик в неведенье, что гроза пала на тебя, не чаемая мною.
Никон гордо поднял голову, возвысив голос:
– Грозу на нас пророк Илья соберет и обрушит ю на головы врагов наших, сокрушит их, яко заходы, кои спалило тут в миг краткий! Учул я, грек из Газы прибежал судить меня, ведая, что не подсуден! Лигариды да Софронии Македонские[191] по всему миру шатаютца, ищут, кто больше даст им… они, греки, благодатью церковной торгуют, равно и стеклянными каменьями замест драгоценных, табун-травой[192] торгуют! Слова льстивые, мрак духовный, подписчики, подметчики против истинной веры христовой… Разбойники в митрах и мантьях епископских!
Бегичеву хотелось поскорее уйти, не слушая Никона. Он думал: «Да… от патриарха ныне ништо, слов его страшно, а коли-ко бояра узрят меня ту, – беда! Ежели узрят, всё утратишь, Иван…» Никон как бы опомнился, притих, спросил, делая шаг к Бегичеву:
– Имя тебе, рабе?
– Иван, святейший господине!
– Рабе божий Иван, теки от меня – верь, восстану – помогу во всем: ты не единый, таких много – будь мстителем за попираемое боярами честное имя наше и патриаршество…
Бегичев еще раз земно поклонился, встал и, избегая зоркого взгляда Никона, спешно вышел на крыльцо. Осторожно сходя по ступеням, оглядывал ноги: «Раз у Мытного двора замарал ноги, отер, здесь же хутче измараться мочно… ну, пронес ба Господь мимо глаз боярских со двора… Смекать потребно нынче, как до бояр дотти! К тому прямой причины нет! Спросят: “Пошто?” Что молвю? Беломестцем хочу. “То не причина!” Бояра поклеп любят, а на кого буду клепать? На Семена Стрешнева… Един ты, Иван! Где твои видоки по тому делу? Нет их? Эх, кабы видока сыскать!»
Монашек, сторож у калитки, Бегичеву поклонился, но Бегичев не заметил поклона. Вытянув шею за калитку, поглядел вправо, потом влево и спешно пошел не в сторону Житной улицы, а к Никольской. «По Житной лишний раз идти – опас большой!» – думал Бегичев и по тому же Никольскому мосту через овраг протолкался на Красную площадь. Вечерело, но к вечерне еще не звонили. Жары дневной убавилось, а народа прибыло. Старик, чтоб избавиться от толчеи, свернул в Китай-город на Никольскую к иконникам. Тихой улицей без давки он дошел до Никольского крестца, повернул к Ильинскому, думал, поглядывая на выступы многих винных погребов: «Ежели ба испить винца в прохладе подвальной, силы прибудет». Но проходил мимо погребов, неприязненно поглядывая на иноземцев, выходящих из подвалов: «Не терплю окаянных кукуев!»
Встретилась Бегичеву густая конная толпа. Впереди ехал без бердыша и карабина, только с саблей на боку, видимо хмельной, всадник с багровым лицом в боярском багрового цвета кафтане с большой золоченой бляхой на груди. За первым всадником в потертых плисовых кафтанах двигались решеточные приказчики с Земского двора и стрельцы приказа Полтева в белых кафтанах с желтыми нашивками на груди. Бегичев, оглядывая всадников, признал в переднем объезжего.[193] Объезжий, выпрастывая из стремян сапоги зеленого хоза с загнутыми вверх носками, крикнул пожарному сторожу – сторож дремал в окне чердака, забравшись от солнца в тень, он поместился на кровле каменной лавки, как и многие, устроенной над винным погребом:
– Рано залез, детина! Солнце высоко, вшей напаришь. Сойди, держи лошадь!
Сторож, подобрав длинные рукава посконного кафтана, сполз к стоку крыши, оттуда спустился по лестнице:
– Слышу, объезжий господин, держу! – Встав на землю, схватил под уздцы вороную гладкую лошадь.
Объезжий грузно скользнул наземь, шатаясь полез в винный подвал. Когда ушел объезжий, стрельцы первые заговорили:
– Непошто к овощному ряду едем!
– А как еще?
– Да глядите: он через три погреба в четвертый лезет и пьет!
– Мала беда! До ночи Китай-город изъездим, а коли пожог да убой прилучится – не мы в ответе – ён! Скушно зачнет нам, привернем к харчевой!
Бегичев, прислушиваясь, подвигался к Ильинскому крестцу. Он шел медленно, останавливался, слушал, высматривая видока, с которым можно бы было идти на боярина Стрешнева. «Был ты, князь Семен, за волшбу встарь ссылай на Вологду, ну, а я, ежели подберусь к тебе по вере, сошлют с концом, как Аввакума в Даурию…» Неудача с Никоном делала Бегичеву новую обиду: «Патриарх благословил стоять за него, а то и Богу угодно, и делу прибыльно…» Думая так, все шел да шел медленно. В одном месте, где два супротивных погреба выпирали на дорогу, сужая и без того узкую улицу, Бегичев услыхал спор трех человек – они переругивались. Один стоял в бархатной рыжей однорядке на крыльце своей лавки над погребом, другой – из окна с железными ставнями, откинутыми на стороны. В окно он мог просунуть только большую, бородатую голову – плечи не помещались. Голова из окна кричала, раздувая усы (слова были обращены к человеку в однорядке):
– Государева тягла не тянешь полно, замест пятой деньги платишь десятую – воруешь! А я вот торговлей в четь тебя плачу пятую государю-у!
У крыльца, где купец в однорядке, женщина некрашеная, с желтым лицом, в платке и черном платье вдовы ответила бородачу в окне:
– Загунь борода, алчный пес! Рядил мому парню платить год пять алтын, манил, «дескать потом в прибыли будешь», а год он тебе служил, што дал?
– Не с тобой я! Парень твой убогой, скорбен ухом и кос на оба зрака – в калики ему идти, не в сидельцы…
– Ой, ты, вонючий козел с харчевого двора, – «скорбен», а год держал! Письмом не крепилась[194]…
– Ежели вонюч, не нюхай, да не с тобой я, протопопица, к ему говорю: заявлю вот ужо на Земском дворе, што погреб твой да лавка дорогу завалили, ты же тяглом вполу меня – у меня лавка малая и та съемная!
– Ерема, ты – дурак! Не знаешь – ведай! Наша суконная сотня с гостиной вкупе мостит Житную улицу от Никольских до Троицких ворот, дана сбавка нам в тягле… – ответил купец и, повернувшись, ушел в лавку.
– В пяту пошел! Правда очи ест… – крикнула голова в окне. Она тоже утянулась в лавку.
Бегичев прошел мимо. «Богатеи мостят Житную улицу в Кремле… оттого гладка да ровна она – не домекнул…» Встретил двух стрельцов: они волокли на Съезжую пьяного парня. Бегичев обошел стороной. Лицо парня и голос показались старику знакомыми, обернувшись, пригляделся, спешно подошел, спросил:
– Ты чей, холоп?
– Семена Стрешнева! Князя и воеводи-и… не имут веры… да! А за вино не плачу – кислое, да-а! Я ж просил.
Парень был рябой, русый, без шапки, по его лицу текли слезы. Ворот голубой грязной рубахи раскрыт, разорван до пупа, кафтан волочился по земле оттого, что за рукав его, видимо, тащили и оторвали до плеча.
– Не упирайся, собака, бердышем поддадим ходу!
– Сколь он должен?
– На два алтына пил, ел в погребе, а денег алтын!
– Вина, вишь, заморского захотел, шел бы в кабак!
Бегичев в кисе нащупал три алтына, дал одному стрельцу:
– Я дворянин с Коломны! Беру парня… поруку даю, не будет тамашиться.
– Поруку даешь и деньги – бери его, а только деньги целовальнику три алтына, прибавь за труды два нам!
Бегичев дал деньги, повел парня, спросил:
– Как зовут?
– Меня? Зовут как?
– Да, имя скажи!
– А пошто, дядюшко?
– Как пошто? Имя знать хочу, затем и от стрельцов взял!
– Не волоки на Съезжую, дядюшко! Деньги сыщу, вот те Иисус…
– Не затем взял, чтоб деньги получить – тебе еще за послугу денег дам, ежели…
– Послугу тебе? Какую?
– Хочу узнать, расспросить о князе Семене.
– Не губи, не губи! Дядюшко, не губи!
– Пошто губить?
– Не волоки к князю Семену! Убег я… калач, вишь – калач!
– Не бойся, никуда не поволоку. – Становилось тесно от любопытных. – Народ густится, идем!
Парень покорно пошел. Кафтан у него съезжал с плеч: запояска, как и шапка, были утеряны.
– Надо бы нам в блинную избу, да знаю ее только на Арбате, – приостановился Бегичев.
Из толпы кто-то сказал:
– Пошто на Арбат? Ту за овощным в харчевой избе блины, каки те надо!
– Вот ладно, идем, детина!
Парень покорно шел о бок с Бегичевым. Старик прибавил:
– Князь Семена не люблю! К себе возьму тебя, укрою – не сыщет!
– Не брусишь, дядюшко?! Дай я тебе за то… дай ножки, ножки поцолую.
– Утрись от возгрей! Иди!
За овощным рядом на большом дворе харчевой избы густо от извозчиков в их запыленных длинных, как гробы на колесах, тележках. Вонь от конского и пуще от человеческого навоза. Становилось сумрачно, но жарко в нагретом воздухе и душно. У двора тын, к тыну задами приткнуты заходы: люди в них опорожнялись, не закрывая дверей. Извозчики большой толпой сгрудились над дворником, кричали, махались:
– Ты барберень![195]
– Без креста бородач!
– Пошто барберень?
– Дорого твое сено!
– Дешевле – не дально место, гостиной двор, новой, там важня!
– Хо, черт! В новом у важни столь народу: лошадь задавят, не то человека.
– Чего коли спороваете? Мы сами у важни сено купляем.
Бегичев полез сквозь ругливую толпу, парень за ним. С крыльца избы, осевшей на стороне, по скрипучим ступеням лезли люди. Бородатые лица красны от выпитого, за мужиками тащились бабы без шугаев, в пестрых платах, столь же пьяные, как и мужья. Бегичев с парнем вошли в сени, там на лавках сидели тоже хмельные, орали песни. Из сеней – площадка, по ней прямой ход на поварню. Вправо, не доходя поварни, с площадки три ступени вниз, первая – горница. В горнице – стойка, за стойкой – бородатый хозяин, русые волосы на голове харчевника стянуты ремешком. О бок с ним толстая опрятная баба в фартуке поверх сарафана, в кике алой с белым бисером, в кику подобраны волосы, расторопная. За спиной их поставы с медами и водкой в оловянных ендовах, тут же в поставах на полках калачи, хлебы, пироги на деревянных торелях и блины. Первая горница без столов и скамей, за первой – вторая и третья, в тех за столами шумно и людно. Бегичев оглянул помещение.