– Сыроядцы поганые! Бой из-за них кинули… изменники!… В степи, видя, что нет погони, воевода Яков Безобразов велел раскинуть шатер, расставить обоз, кормить людей и лошадей, а также позвать к себе стрелецких голов.
Собравшимся головам и сотникам воевода сказал, постукивая тростью в ковер шатра:
– Худо, служилые! Калмыки не вышли на зов, и воры не отдали нам государев город…
– Тяжко, боярин, брать город, пока в ем Стенька сидит!
– Да как же так, служилые?
– А так, боярин! Выждать надо – и город будет наш… Заговорил старый голова, упрямо хмуря седые клочки бровей:
– Ведомо от лазутчиков, кои служат нам и им также, Разин уйдет в Кюльзюм, Яик без боя отворят…
– Тогда и стрельцам не к кому бежать будет! – сказал стрелецкий сотник.
– Ну, добро! Идите… – сказал воевода.
Воевода Яков Безобразов ушел в Астрахань, там с воеводой астраханским Иваном князем Прозоровским они написали царю:
«У Яика-городка на осаде побито людей: два сотника, пятнадцать стрельцов»…
– А не больше, боярин? – спросил Прозоровский.
– Пусть и больше! Пишем, Иван Семеныч, пятнадцать…
– Отошлю тебя в Москву к государю, а там доводи как знаешь.
– Уеду, князь, уеду!
«Пятнадцать стрельцов и ранено девятнадцать стрельцов да солдат датошных. Ранен полуполковник, утопили с плотов четыре пушки… к воровским козакам ушли стрельцов сорок четыре человека, да в мой, В. Г., обоз воеводский из Картаула со стены воры стрелили, сожгли „заборало“ и убили десять человек караула да трех лошадей. Доводим, В. Г., особно – посланных товарищем воеводой Яковым Безобразовым для уговора воров в Яик вор Стенька Разин повесил двух голов: Семена Янова да Микифора Нелюбова».
У Сукнина в избе по-прежнему Разин пил, а Черноярец Иван плясал. С Разиным за столом сидел Кирилка пьяный и плакал горько:
– Чего, есаул, сам богатырь, а бабой стал, глаза мочишь?
– Жаль, Степан Тимофеевич! Друг-то какой был… Сам бы за него помер, да вишь, не так случилось… А сила? Ух, силен был Ермилушка!
– Кто себя в бою не помнит, гинет, как трава. Не плачь, сокол, всем нам та же дорога! Ну, пьем еще…
– Пьем, Степан Тимофеевич!
– Федор, завтра я соберусь в море… идешь ли с нами в шахову землю?
– Пожду, батько!
– Чего ждать? Не прежний, так иной царский пес придет на Яик… Оттого ухожу скоро – не боюсь, но людей ронить и сидеть, как ворона в гнезде, – дело мертвое… Царевы прихвисты город в покое не оставят… Уйду! Мой тебе сказ такой: сыщешь лишнее зелье – сорви у города стены…
– Пошто, батько Степан?
– Помни! Крепить город тогда, когда в ём зимовать ладишь, ушел неравно с моря, оборотить надо, а в ём царские собаки лают… Брать его – силы много положить и хитрости, – сговаривать насельников… время не ждет! До горячей поры куй топоры, а то и обухом лес рубить придетца… понял?
– Понял, батько Степан! Жаль стен, но подумаю…
– Думай, мне же спать пора! Эй, соколы! По последнему ковшу пьем, – веселью край!
– Слушаем, батько-о!
Разин будто знал, – утром потеплело, солнце вышло веселое, весеннее, на тополях за теплую ночь распустились почки, и местами покрылись деревья зеленым пухом. За Яиком-рекой даль поголубела, желтые камни среди бугров и на равнине позолотились солнцем.
– Ге-ей! Го-о-й! Подводи струги-и! – кричал Черноярец, махая шапкой.
На стенах шла работа с уханьем и песнями. Много рук снимало со станков картаулы, бросало со стен. Пушки грузно рухали на землю, зарываясь в песок. С теми же песнями их погрузили на струги. На переднем большом стругу, на носу, стоял Разин. С берега ему кланялся, махал шапкой Федор Сукнин. Собравшись пестрой толпой под стенами города, простые люди говорили:
– Вольно жилось при атамане!
– Дай бог ему свет белой шире видеть!
– Не обижал простой народ!
– Торопись, Федор, с нами в путь! – крикнул Разин, снял шапку и не слышал ответа Сукнина.
Сизые волны реки подхватили струги, когда сбросили причалы.
Со стругов грянула песня:
Как во славном городе во
Астрахани!
Объявился незнакомый человек…
Шибко, щепетно по городу
похаживает,
Он во нанковом халате
нараспа-шечку-у!
В июне писали из Астрахани царю Прозоровский с товарищами:
«Козаки Стенька Разин с товарищи выбрались в море на четырех больших черноморских стругах, и много с ним малых стругов. Из Яицкого городка взяли наряд, зелье и пушки и картаульные со стен сняли; слышно, большие пушки Разин пометал в море…»
Идя с Украины, Сенька пришел в Воронеж, но вместо города увидал жалкие хаты, кое-где построенные на старом пожарище. В одной из хат у старой бабы попросился ночевать.
– Годуй… пити, исти нема!
– Есть свое, бабуся…
Укладываясь спать на глиняном полу, полюбопытствовал:
– Бабуся, а хто ваш город зорил?
– Як пришла година, колись злодиюку москали страчували, Стенькой прозувался, та притикли инши злодиюки с Гуляй-поля и пожгли, та в пекло посували воеводу Бухвиста.[388]
«Добро! – подумал Сенька, – по атамане поминки есть, пожар Воронежа…»
– Бабуся, а когда то было?
– Та з року ране сего…
– Значит, в году 1671?…
– Чого мовишь? Не ведаю року, Сенька заснул, а утром сказал старухе:
– Спасибо, бабуся!
Он ушел и на месте воронежского острога нашел площадь, – Щепной прозывалась, – на площади базар. На базаре Сенька купил хлеба и чесноку, а в ближнем шинке водки. Поел жареной колючей рыбы, видом, как ерш, и пошел на Борисоглебск.
По дороге его подвезли на волах, и он подремал, лежа в телеге.
В Борисоглебске на харчевом дворе закусил, ему дремалось, он прислонил голову на ладони у стола и слышал в дреме, как говорят кругом:
– Имают гораздо разинцев!
– Суда нет – прямо садят на кол!
– В Ломове у засеки бой был…
– В Танбове побольше боев!
Сенька огляделся и подумал: «Поспевать надо к Саратову! А живы ли там старик Наум с женой?»
Шел на восток… Взял немного влево, и тут ему путь пересекла река. Сыскал перевоз с паромом, перевозили лошадей, перевозчику уплатил две копейки, тот снял шапку, поклонился.
– Какая река – названье ей?…
– Ворона-матушка, доброй человек, кормилица наша!
Лошадей пастухи угнали, а Сенька пошел, оглядывая извилистую дорогу и силясь вспомнить места, где когда-то ехал с обозом соли.
«Надо попадать на Болатов!»– думал он. Ночевал в степи. Не скоро дошел до села Болатова и едва его узнал. Зимой стояли – была в нем церковь и большой харчевой двор. Теперь церковь сожжена, а двор остался пустым, и все хаты на селе покинуты и пусты. В одинокой хате заброшенного харчевого двора, в задней половине ночевал, но спал плохо. Сотни мышей лезли к Сенькиной суме. Сенька их смахивал на пол, а они снова приступали, грызли кожу. Он встал с лавки, где устроился на ночлег, повесил суму на спицу, лишась изголовья, но мыши не отступались – ползли за пазуху, чувствуя хлеб. Тьма миновала, забрезжило утро. Сенька отряхнулся, надел суму и вышел. «Дорога нудная, да теперь и Саратов не за горами!» – думал он, спешно шагая. Он так спешил уйти дальше, что не давал себе отдыха и нигде не садился. Знал Сенька, что за Болатовом, но близко к Саратову есть еще река, названье той реки ему памятно. Извозчики с солью, помогая лошадям поднять воза в гору, крепко ругали реку:
– Истинная ты медведица! Будто распутная баба, штоб тя…
– Медведица завсегда проклятая река! И летом – где бреди по колено, а где так колокольну с крестом покроет…
Шел день до реки, не дошел, уснул в степи в кустах бурьяна. Еще день шел, шел так, как будто за ним кто гнался.
С Болатова проезжий мужик посадил Сеньку позвезти. Сенька, давая ему немного денег, спросил:
– На Саратов эта дорога доведет?
– Ни… – мотнул головой мужик, неторопливо вытряхивая пыльную шапку о колено, показал влево. – Шуйцу забирай, выбредешь на Покровки, Десную ударишь – в гору пойдешь, оно и не круто, да тебе не гоже – там селище Мордовско… Саратова с пути не увидишь, он едино будто в котле.
Дорога загнула. Сенька сошел. Мужик еще раз крикнул:
– Ошуйцу забирай!
Сенька шел давно, устал, да без дороги идти сомнительно.
В дырья сапог набивалось песку. Сел в бурьян отдохнуть, увидал конного татарина: у седла аркан, саадак, в саадаке колчан стрел и лук. Сенька вскочил, крикнул:
– Э-э-й!
– Урус, чо-о?
– Ка-а-к луч-ше идти на Саратов?
Татарин выдернул лук из саадака, погрозил им. Сенька из-за пазухи показал дуло пистолета. Татарин засмеялся, махнул левой рукой и еще левее показал, чем мужик:
– Сары тау! О-о!
Идя, Сенька разбрелся на старую дорогу, заросшую бурьяном, местами занесенную кучами песку. Она вилась, минуя Болатозо, по виду – на северо-запад. В Воронеже кто-то говорил Сеньке, что мимо Волги встарь гоняли с Астрахани царю лошадей. «Замест Саратова по этой дороге убредешь в Танбов», – подумал Сенька.
Идя к Саратову, если назад оглянуться, будет между Аткарском и Болатовом, – подошел гулящий к реке Медведице и не нашел перевоза. У берега он встретил человека, по виду охотник. Кафтан рядной, рукава оборваны выше локтей, через плечо на бечевке колчан, в колчане пук стрел, в руках старинный лук, тетива из бычьих кишок крученная.
– Эй, человече?!
– Чого те?
– Перевоз где?
– Дорога дале к югу – там и перевоз!
– Далеко идти?
– С версту подайся, будет село Копены, так не доходя села… ежели пойдешь берегом, уток наглядишь – кинь камнем!
– Добро! Увижу, кину!…
Сенька рад был перевозу, хотя село и недалеко, а вечер близится, и солнце стало красное, как опущенное в кровь. «Село? Неведомо, кто есть! А ну как Болатове пусто?»
Он сел в лодку, перевозчику тут же дал алтын, тот, раньше чем взять весла, перекрестился, сказал:
– Спасибо! Спаси тя бог! Последний ты – больше перевозу нет…