«Мало отдохнуть, а там на Коломну! Не ладно идут люди, руки пусты, будто с крестным ходом. Эх, будь что будет! Всякая кровь новый бунт родит…»
На белесом горизонте, отводя ветки кустов, подняв голову, Таисий по тропам стороной обходил Облепихин двор. Улька заметила остроносое лицо в дьячей шапке; по короткой бороде клином, по волосам, завитым на концах, и по всему обличью признав Таисия, скрылась в кусты за тын. Спустя час из кустов с того места, где была Улька, раздались удары в тонкое железо:
– Раз! Два! Три!., – Выпей, мужичок, пива, поешь да усни! Глядико-сь, умаялся, волосы мокры, с обличья стал хуже… – уговаривала Фимка, лежа с Таисием на кровати, на столе горела свеча, в подземелье, далеко на столбе, светил огонек лампадки.
Таисий вынул тяжелую кису с деньгами из-за пазухи:
– На-ко вот, баба, спрячь! Жив буду – отдашь… Убьют – тебе на век хватит! Народ несговорной – стрельцы не любят холопей, холопи над мужиком смеются, а торговый люд идет, чтоб при случае всех покинуть…
– Тебе-то забота велика о том! Из веков народ несговорен – каждой норовит про себя…
– Велика моя о том забота! Изопью пива, есть не хочу… Много спать времени нет – высплюсь… Слушай, женка, когда проходил, слышал – стрельцы говорили: «С утра рано бояра ворота в город затворят…»
– Эк, чего спужался! Знаю лаз – мы и без ворот с города уйдем.
– Лошадь наряжена?
– Конь лихой, садись – и все!
– Вот ладно!
Таисий встал, осмотрел пистолеты, они лежали близ свечи на столе… Выпил ковш пива, лег и закрыл глаза, он стал дремать…
Фимка в валяных улядях куда-то скользнула в сумрак.
Таисию стал сниться тревожный сон.
Беззвучно, как во сне, появилась Фимка, бледная, руки у ней тряслись. В руках она держала рухлядь: красный сарафан, шугай такой же и кику:
– Справляйся, мужичок! – тихо, почти шепотом сказала она. – Объезжий, стрельцы – Улька, сатана, довела…
Таисий вскочил на ноги.
Он молча напялил на себя сарафан, шугай и кику надел на голову.
– Кика рогатая… в ей я колдую… многи боятся ее…
– Понял…
– Низ повяжи лица… вот плат… Тут, под лестницей дверка, толкни – ползком уйдешь в хмельник, десную о избу, а там задворками в лесок…
Вверху в избе шагали. На лежанке хлопнули откинутые половинки входа в подвал. Таисий схватил пистолеты, один взял в руку, другой сунул за кушак, повязанный под грудями сарафана…
Показались ноги в сапогах, и вниз бойко перегнулась голова в стрелецкой шапке. Таисий выстрелил, человек с лестницы упал, не шелохнувшись. Дым заволок пространство у стола и лестницы. Таисий кинул пустой пистолет, схватил другой, присел к земле, пополз мимо убитого… За хмельником у угла избы в теплом сумраке стоял дежурный стрелец, стоял он там, где указала Улька. Стрелец был молодой парень, суеверный, – он дрожал и пугливо озирался. Когда скакали к Фимкину двору, парня напугали старые стрельцы россказнями:
– Вот хижка! Ее, ребята, берегчись надо! Едем мы, а душа в голенище ушла…
– Да, окаянный дом! Слышал, Фимка-баальница не одного человека волком обернула… ходи да вой!
– Глянь – и вылезет на тебя черт преисподний – рожа, што огонь, рога, тьфу!
По дороге парень испугался, сказал:
– Да што вы, дядюшки! Ужели правда?
– Ей-ей – пра!…
Объезжий Иван Бегичев велел делать все молча.
– Стрельба будет? Отвечайте стрельбой, а голоса ба не было.
Молодой стрелец едва устоял на ногах, когда мимо его из хмельника в сумраке поползло адское чудище, мало схожее с человеком. Помня приказ объезжего «стрелять, ежели что!», он попятился, перекрестился, поднял карабин, худо помня себя и худо целясь без мушки, только по стволу, приставил к полке карабина тлеющий фитиль, выстрелил, уронив карабин, кинулся бежать с молитвой: «Да воскреснет бог и расточатся врази его!»
Он бежал к крыльцу, где фыркала лошадь объезжего, привязанная к крылечному столбу, а сам объезжий, горбясь и гладя бороду, сидел на татуре[244], у крыльца же смутно краснел кафтан и белела борода.
– В кого стрелил, парень? – тихо спросил объезжий, встряхивая бороду и распрямляясь. Стрелец, едва переводя дух, молчал.
– Куда бежишь от государевой службы? – голос объезжего зазвучал строго.
– Ой, ой! Там, господин объезжий, бес! В беса стрелил я… Парень едва выговорил. Зубы у него стучали.
– Перестань бояться! Тут баба живет мытарка[245], она те подсунет кочета заместо черта! Веди, кажи, куды, – в белый свет стрелял, как в копейку? Лезь позади меня, ежели боишься…
Они пошли.
– Тут вот, дядюшко! Во, во, вишь?
– Вижу! Бабу саму и ухлестнул…
Бегичев возвысил голос.
– Эй, стрельцы!
Стрельцы все были спешены, лошади их стреножены в кустах. Подошли два стрельца:
– Господин объезжий! Чул стук из пистоля?
– Два стука было – пистольной да карабинной, – оба слышал.
– Так, господин, когда был пистольной стрел, тогда лихой убил Трофима-стрельца!
– Эх, не ладно, парни! Трофим самый надобный стрелец был… А он вот, – указал Бегичев на молодого стрельца, – хозяйку убил. Обыщите дом!
– Да где ёна?
– Вон там, за хмельником лежит, нам не ее – лихого взять надо!
– Тогда, господин объезжий, мекаем мы избу подпалить!
– Пожог? Нет, парни! Пожог – верно дело, лихой укроется… На пожог прибегут люди, а мы не ведаем – може, под избой есть ходы тайные, проберется лихой к народу и сгинет в толпе… Разбирай, кто такой! Все во тьме на лихих схожи!
– Как же нам! Полезем, а лихой в подполье, место тесное, играючи ухлестнет любого, едино как Трофимку-стрельца!
– Перво – тащите убитую колдунью сюды на крыльцо! – Слушаем! Давай, ребята…
Стрельцы подняли переодетого Таисия, из травы и сумрака перенесли на сумрачное крыльцо, Бегичев спросил:
– Есть ли факел?
– Иметца – вот!
– Зажигай!
В безветренном сумраке задымил факел.
– Эк его Филька стукнул! Затылка будто и не было. Только, господин объезжий, он не баба – мужик!
– Пощупай! Глазам не верь.
– Мужик! Филька ему снес весь затылок, потому – карабин забит куском свинца двенадцать резов на гривенку[246]…
Таисия стали осторожно и внимательно разглядывать.
– Свети ближе!
– Кика рогатая, красная… На брюхе, глянь, объезжий, хари нашиты, тоже рогатые.
Отмотали повязку, закрывавшую низ лица. Обнажились: борода клином, усы. Губы плотно сжаты, брови нахмурены, глаза глядели остеклев – прямо. В правой руке, крепко застывшей, неразряженный пистолет.
Бегичев перекрестился, снял шапку:
– Слава богу, парни!
– Ён, што ли? Сам лихой?
– Он, парни, он! От сыскных ярыг узнавал про его обличье: все так – он! Был он, парни, большой заводчик Медного бунта! С ним кончено, великого государя опасли… За бабой потом наедем, а не возьмем – то пусть идет она… Не в ей дело…
– Да баба – черт с ей!
– Теперь лихого доставьте на Земской двор… Ночью дьяка, подьячих там нет…
– Ведомо, нет!
– Пытошные подклети тож на замках, так вы его сведчи положите на дворе к тыну, опричь иных мертвых, а завтра к вечеру я буду… Воеводе все обскажу, и вы будьте видоками… Вам за то будет от великого государя похвальное слово и в чине, мекаю я, повысят… Заводчика великого не уловили, так убили, а то он бы еще гиль творил…
– Господин! А как с Трофимкой?
– Трофима тож заедино с лихим на Земской двор и к тыну с ним рядом…
– Э, стрельцы! Волоки Трофима.
– Я, парни, на Коломну… посплю мало и на Земской оборочу завтре… лошадь к дому ходко пойдет, муха ее ночью не обидит…
– Добро, господин объезжий! Мы так все, как указано, справим.
В щели сгнившей крыши солнце протянуло прямые золотые нити. Как жемчужины в солнечном золоте, сверкали, пролетая, мухи, пылинки, кружась, серебрились…
Без мысли в голове Сенька, ожидая Таисия, глядел на игру солнечных блестков. Тихо шумела вода, пущенная руслом мимо водяного колеса. Из города на мельницу издали доносились крики толпы, иногда молящие, порой с угрозой. Крики то слабели, то вновь становились громкими:
– Го-о-суда-арь!
– Измен-ни-ки!
– Дай их нам!
– Правду! Правду со-о-твори!
На крики ответа не слышно было. Сквозь отдаленный шум слышался звон колокола из церкви.
Рядом с Сенькой на мельничном полу в старой мучной пыли лежал человек, как и он, богатырского склада, только на голову длиннее Сеньки.
Сенька сосал рог с табаком, сосед его плевался, отмахивался от дыма.
– Ужели тебя, брат Семен, на изгаду не тянет?
– Пошто?
– Поганой сок табун-травы сосешь, а ведомо ли, откель поросла та трава?
– Нет…
– Изошла, чуй, сия трава от могилы блудницы, из соков ее срамного места.
– Брат Кирилл! Хлеб и всякий крин червленой та же таусинной[247] растут из земи унавоженной… Все из праха, и мы тоже прах!
– Эге-е! Чуешь, ревут люди?
– Слышу давно…
– Так ведь нам по сговору на кабаке Аникином быть надо с народом!…
– Не двинусь с места без атамана.
– Чего ж поздает? Струсил, должно?
– Што Таисий не струсил – знаю, а почему поздает, не ведаю…
– Время давно изошло! Не пора атамана ждать, больше не жду!
– Без атамана трудно к делу приступить, он знает, с чего начать.
– Я и без атамана знаю – рука горит, топор под полой, свалю окаянного отступника веры христовой, а там хоть в огонь…
Тяжелый со скрипом половиц старовер встал, золотые нити солнца изломились на его темном кафтане. Он шагнул к выходу.
– Пожди, брат! Не клади зря голову на плаху.
– Когда добуду чужую в царской шапке, свою положу – не дрогну!
Кирилка ушел.
Посасывая рог, Сенька думал: «Таисию не учинилось ли дурна какого? Ранним утром хотел быть, теперь уж много за полдень,…»