Другим ритуалом 1920-х годов стали знаменитые автомобильные экскурсии Гурджиева по Франции, часто совершаемые им с большими группами людей на нескольких автомобилях. По словам Успенского, Гурджиев ездил на автомобиле так, как будто он скакал на лошади. Теперь, сменив разбитый в 1924 году “ситроен” на большой и тяжелый “фиат”, как водитель-лихач он и вовсе не знал удержу. Маршрут всегда был неизвестен и импровизировался на ходу. Назначался штурман, на которого возлагалась ответственность за знание карты и различение дороги. Кроме того, ехал целый штат стенографисток и переводчиков на тот случай, если в дороге Гурджиев окажется застигнут творческим импульсом. С собой везли большие корзины с провизией и напитками, так что пикник – а Гурджиев был большим любителем пикников – мог быть устроен в любом месте и в любое время. Дорожные впечатления выполняли явное назначение учебных, потому, очевидно, было так много дорожных происшествий и неожиданностей. Гурджиев никогда не брал с собой запасных шин и цистерн с запасным топливом, зато доводил содержимое бензинных баков до нуля, так что машины часто приходилось толкать до ближайшей заправочной станции, пока сам он на обочине работал над “Рассказами Вельзевула”, попивая арманьяк и закусывая щедрыми запасами из взятых с собой припасов.
В отелях, где они останавливались по дороге и куда компания вкатывалась с огромными корзинами с провизией, устраивались гаргантюанские пиршества со всеми ритуалами и тостами, и единственное, что успокаивало оторопелую гостиничную прислугу, это щедрые гурджиевские чаевые, которые иногда превышали счет. Гурджиев не упускал случая сыграть очередной учебный спектакль с детьми, официантами, прохожими, с кем угодно, поразить их нелепой выходкой или широким жестом. Детям он дарил пригоршни орехов и конфет. Для машин, чтобы предупредить замерзание мотора, он покупал батареи бутылок сладкого и липкого шартреза. Как-то он решил перебраться из Марселя в Алжир, но в последнюю минуту отказался от переправы на пароме, написав вместо этого музыку под названием “Поездка в Алжир”.
В одной из лучших книг, написанных о Гурджиеве, “Детство с Гурджиевым”, ее автор Фриц Питерс, живший в эти годы в шато в качестве “кофейного мальчика” (в его обязанности входило готовить и приносить Гурджиеву кофе в любое время суток), вспоминая эти “шалости” хозяина, пишет, что, по его мнению, часто он играл с людьми, чтобы отвлечься от забот и тяжелых мыслей. Другие видели в нем Люцифера и циника, эпикурейца и пьяницу, убийцу – известно два случая, когда ученики Гурджиева кончили жизнь самоубийством, – и сладострастника, его обвиняли в сребролюбии и в тысяче других грехов, и, казалось, он делал все, что мог, для того, чтобы укрепить это мнение. Но его знали также как деликатного, остроумного, щедрого и веселого человека, который наполнил смыслом жизнь многих сотен людей, которые с ним соприкасались. Его “шоки” были часто жестокими, но его принципом было “пробуждение” – даже ценой жизни, и этот прицип давал ему в его собственных глазах оправдание. Джон Беннетт вспоминал, что однажды он присутствовал при сцене, когда Гурджиев обзывал почтенную даму мерзкими словами и вдруг, обернувшись к нему, сказал ему по-турецки: “Вы, конечно, осуждаете меня за мое поведение?” – и добавил, что он точно знает, что он делает и чего добивается. В другой раз, по воспоминанию “кофейного мальчика” Фрица Питера, посреди сцены жуткого гнева и разноса какого-то человека он на секунду обернулся к нему и весело блестнул ему глазами, как бы говоря: мы с тобой знаем, что все это игра и что гнев недостоин человека.
Американский опыт 1929–1932 годов
За пять лет, прошедшие после первого визита Гурджиева в Америку в 1924 году, Ораж значительно укрепил там свое влияние как главный его представитель и инструктор “четвертого пути”. В работе с группами “четвертого пути” ему помогал Джин Тумер, который даже основал гурджиевскую ферму, обитатели которой учились “жить сознательно” и “помнить себя”. Последователи Тумера были известны соседям из окрестных ферм тем, что залезали на деревья и проводили время на ветвях в медитациях. Однако главные финансовые тяготы лежали на Ораже: субботние застолья, автомобильные экскурсии, щедрые чаевые официантам и прочие экстравагантности Гурджиева – “писателя”, “учителя” и “автомобилиста” – покрывались регулярными чеками, которые он получал из Америки от Оража. Гурджиев принимал оражеские чеки и требовал от него новых и бо`льших сумм.
В конце 1920-х годов Ораж был одним из инспираторов живых литературных событий в Америке, связанных с именами Т.С. Элиота, Харт Крейн, Д. Х. Лоренс, Джейн Хип, Маргарет Андерсен и др. Одним из ярких публичных событий 1929 года было прекращение существования журнала “Малое ревью”, редакторы которого Джейн Хип и Маргарет Андерсен объяснили свое решение о закрытии журнала внутренним поворотом от разочаровавшего их искусства к “работе над собой”. Интерес к самонаблюдению и самовоспоминанию в противовес самовыражению стал доминирующей тенденцией в литературных кругах, затронутых влиянием Оража.
Осенью 1927 года Ораж женился на продавщице книжного магазина Джесси Двайт, с которой он познакомился в 1922 году и которую сделал своей секретаршей. Она также ездила в Фонтенбло, помогала в работе Гурджиева над “Рассказами Вельзевула” и принимала участие в “движениях”, но оказалась не очень податливым объектом гурджиевского воспитания, отстаивая свою независимость, за что и получила от него почетное звание “скорченного идиота”. Не без ее влияния Ораж начал постепенно возвращаться к своим литературным занятиям, заброшенным в связи с поглотившими его гурджиевскими делами. После женитьбы на Джесси Двайт он написал эссе “О любви”, развивая в нем гурджиевскую идею деления любви на физическую, эмоциональную и интеллектуальную, а в 1927 году выпустил книгу под названием “Искусство чтения”, в которую включил свои старые и новые работы. Гурджиев чувствовал, что Ораж ускользает из-под его влияния и, сознавая роль Джесси в этом процессе, усилил свое давление на Оража и его жену, опробуя на них свои магнетические приемы. Одновременно он требовал от Оража присылки значительных сумм, которые последний был не в состоянии собрать. Это обстоятельство, а также бесспокойство по поводу того, что обаятельный и красноречивый Ораж все больше заслоняет его собой, вынудили Гурджиева в начале 1929 года вторично отправиться в Америку.
Приехав в Нью-Йорк, Гурджиев казался полным сил и куража, он пользовался любым поводом для того, чтобы устроить экспромтный спектакль или скандал, распугивая привлеченных Оражем людей своим экстравагантным поведением. Гурджиев вновь потребовал от Оража крупную сумму денег и дал ему на их сбор у его американских групп три недели. По словам Оража, Гурджиев был “более невозможен, чем всегда”, он буквально “перевернул Нью-Йорк” и вернулся во Францию в апреле, назначив Оражу сумму ежемесячного оброка. Когда пароход с Гурджиевым отошел от нью-йоркского причала, измученный Ораж танцевал от радости: “Слава Богу, я снова свободен!”
Примерно через год, в феврале 1930 года, Гурджиев снова приехал в Америку. О своем приезде он сообщил двумя телеграммами. В первой он писал о “тысяче килограммов разочарований, ста килограммах счастья и десяти килограммах возмездия” и подписался: “Посланник ада”. Вторая гласила: “Если любовь не остыла, готовь ванную и приглашай гостей”, подпись: “Внук и уникальная феноменальная бабушка”. Ораж и его жена Джесси Двайт ринулись в Англию, спасаясь от ретивости “посланника ада” и “феноменальной бабушки”.
В Нью-Йорке Гурджиев собрал оражескую группу и провел с ней серию бесед, опубликованных в его последней книге “Жизнь реальна, только когда ‘Я есть’”. В первой беседе Гурджиев воскресил историю своих усилий по созданию Института гармонического развития человека и заговорил о всеобщей послевоенной “разбалансированности умов”, пользуясь которой некоторые из его незрелых и ограниченных учеников взяли на себя смелость “пропагандировать” его идеи. Во второй беседе он представил Оража как незрелого ученика, который, воспользовавшись случившейся с ним автомобильной аварией и последовавшей за ней долгой болезнью, взял на себя роль учителя, не имея для этого ни его гурджиевских полномочий, ни соответствующей квалификации, и стал вести классы по ритмическим движениям и проводить беседы на темы, которые он изучал в институте. Однако Ораж, “как хороший “жонглер”, манипулировал только первоначальной информацией, проливающей свет на мои (Гурджиева. – А.Р.) идеи, а именно обобщенной информацией, знание которой совершенно незаменимо вначале для каждого, кто стремится узнать истину, но которая, если она становится центром тяжести мышления людей, несомненно приведет… как раз к тому результату, который, к моему великому сожалению, я (Гурджиев. – А.Р.) наблюдаю почти в каждом из вас (т. е. в членах оражеской группы. – А.Р.)”[521].
Гурджиев далее сообщил собравшимся о принятом им решении распустить оражеские группы и создать новые “клубы”, или филиалы института, участники которых будут делиться на три уровня – экзотерический, мезотерический и эзотерический. Каждому было предложено подписать декларацию о разрыве всяких отношений с Оражем и членами его групп. Американские последователи Оража разделились на три группы, первая из которых подписала декларацию, вторая отказалась подписать ее, став на сторону Оража и выступив тем самым против Гурджиева, а третья стала ждать возвращения Оража в Америку, чтобы согласовать с ним свои действия. Спешно приехавшему в Америку Оражу также было предложено подписать эту декларацию, что он не раздумывая и сделал, фактически отрекаясь от самого себя, после чего он был зачислен в новый “клуб” на мезотерическом уровне. Все, кто сразу не подписал декларацию, были “оштрафованы” Гурджиевым на разные суммы, зависящие от степени “вины” неподписавших. Половину общей штрафной суммы Гурджиев взял себе, а вторую половину положил в основание фонда помощи неимущим последователям.