— По-моему, ты не понял. Никто не говорит, будто ты чего-то прикарманил или влез в кабалу. Я о другом. Мы сейчас теряем самое главное, Витька. Я не уверен, что оно у нас было с самого начала, но если да, то сейчас мы его вот-вот потеряем. Как бы тебе объяснить…
— Вот-вот. Попробуй пояснить внятно, хорошо?
— Попробую. Нам нельзя идти в политику, потому что она по своей сути противоречит свободе. Возникает диссонанс, люди дезориентируются. Сначала нонконформисты вроде Женьки или Красновой. Но постепенно это захватит всех. От чего-то одного придется отказаться. Догадываешься?
— От свободы, — усмехнулся Виктор. — Только это сплошная демагогия, Олег. Звучит вроде бы логично, но ты подменяешь понятия. Свобода — это наша цель, наша жизнь. А политика — инструмент для вхождения в реальность, и не больше. Сильный инструмент, и на данном этапе нам без него не обойтись. Или предложишь какой-нибудь другой?
Олег молчал.
— Помнишь наши «Пять шагов к свободе»? Так вот, пора издать еще одни «Пять шагов», только уже в другом, социальном масштабе. И либо мы их делаем, либо топчемся дальше на уровне неформальной молодежной тусни! — голос взлетел, как на выступлении перед аудиторией, и Виктор, спохватившись, сбавил тон. — Разумеется, взрослеть страшно. И вообще что-то менять. Тут возразить нечего, просто смотри шаг второй.
— Я ничего не боюсь, — процитировал Олег.
Почти без иронии. Но этого «почти» хватило, чтобы одна из самых неоспоримых фраз прозвучала претенциозно и фальшиво.
Снова образовалась висячая штилевая пауза. Часы на башне за окном поочередно показали число и месяц, температуру воздуха, театральный анонс, банковскую рекламу, — что угодно, только не время. Сегодня еще занести справку в налоговую и разобраться с реквизитами, а на восемь договаривались погулять с Ксюхой… наверное, придется перезвонить.
— Я зайду в общагу, — сказал он. — Сегодня вечером, часов в восемь.
Олег кивнул и спрыгнул с подоконника. Виктор проводил его до выхода, наступая на рассыпанные брошюры. У самых дверей задел локтем пирамиду из коробок, она покосилась, как Пизанская башня, но устояла, и общими усилиями им удалось кое-как ее подровнять. Потом Олег коротко простился, побежал вниз по лестнице, и с каждым пролетом звук его шагов становился все более гулким и нереальным.
Виктор вернулся в офис и опять подошел к окну. Ощущения щенячьего восторга от собственного кабинета с видом на площадь уже не реанимировать, и не надо. К счастью, есть вещи куда более ценные и важные, а главное — значительно менее уязвимые. Причем их немало в жизни, таких вещей.
Присел на подоконник и достал из кармана мобилку:
— Привет, Ксю.
Часть третьяЖЕНЩИНА
ГЛАВА I
На рабочем столе творился обычный бардак, тем более нелогичный, что никакой работы здесь никогда в жизни не делалось. Но никто бы не догадался. Беспорядочные стопки бумаг, монитор облеплен желтыми стикерами, словно квадратный подсолнух, на старой распечатке олимпийские кольца от передвижений чашки, и сама она тут же, естественно, немытая. Фото Олафа с мальчишками задвинуто за сканер и накрыто, как мантией, хвостом неоторванного факса. Имидж деловой женщины соблюден безукоризненно. Ради имиджа мы и не такое способны терпеть.
Анна бросила сумочку на гостевой стул, села на рабочее место, включила поочередно компьютер, кондиционер, электрочайник: все здесь же, в досягаемости протянутой руки — кнопки управления маленькой офисной жизнью. Вокруг оптимистично зажужжало, запищало, забулькало. Обеих сотрудниц Фонда, наших подчиненных, еще не было, да они сегодня и не придут, с чего бы им являться в субботу, — но жизнь прекрасно бурлила и без них.
Добурлила до кипения и отключилась со звучным щелчком.
Монитор выдал вопросительное окно; Анна ввела пароль, и компьютер принялся неторопливо загружаться. За то время, что ему на это требуется, мы как раз успеваем заварить чай, блекло-зеленый отвар с запахом жасмина. Разумеется, хочется кофе; но после сорока приходится либо радикально менять вкусы в сторону скучной полезности, либо постепенно превращаться в старую больную ведьму. Было бы обидно — особенно теперь.
Она пила мелкими глотками горячую жасминовую зелень, глядя поверх бардака на столе в окно, где обледенелый жестяной марлин над рыбзаводом судорожно дергался туда-сюда, словно флюгер, обманутый порывистым ветром. Если б не эта бестолковая рыба, пейзаж за окном побил бы все рекорды мрачности: крыши, трубы, серый городской снег. А так — ничего. Вполне можно жить и как бы работать.
Компьютер изобразил готовность, и Анна ринулась в сеть. Как в омут.
Почтовая программа двинулась вперед медленно и натужно, затем, как обычно, зависла, пришлось перегружаться. Невыносимо. Почему Олаф не поставит сюда нормальную оргтехнику?! Правда, мы его об этом не просили и теперь уже точно не попросим. Будем терпеть как есть. Мы и не такое способны вытерпеть.
Главное — не напрягаться, не фокусироваться в безумную точку, не смотреть в монитор. В конце концов, несолидно, нелепо, даже смешно. У нас муж, и не худший из возможных экземпляров, у нас, черт возьми, двое детей. Извлекла фотографию из-под факсовых завалов, расчистила для нее место на столе между колонкой и ковриком для мышки. Мальчишки на фото были на пару лет младше, чем сейчас, а потому казались какими-то ненастоящими. Вот Олаф с тех пор ничуть не изменился. Он вообще никогда не менялся, сколько мы вместе — и теперь, когда все остальное плывет и плавится, на глазах обращаясь в свою противоположность, это особенно абсурдно и непостижимо.
Писем не будет. Ни от кого, ни одного, все-таки суббота, — и мы спокойно поедем домой, стараясь не обращать внимания на странную пустоту внутри. Бессмысленно, ведь пустота предполагает, что раньше данный объем был чем-то заполнен, а это неправда. Заполняла его чистая иллюзия, и — будучи умной женщиной, скептичной интеллектуалкой и трезвой реалисткой — мы знали об этом с самого начала. Иллюзия, которая нас развлекала, добавляла жизни красок и драйва, но не больше, не больше. Если мы позволили себе расслабиться и подсесть на нее, будто на легкий наркотик, то теперь-то уж точно все кончено. Что, разумеется, к лучшему.
Жестяная рыба за окном беспомощно крутила длинным мечом носа. На краю зрения поменялась картинка: кажется, загрузилось. В вашем ящике находится 1 (одно) непрочитанное сообщение. Наверняка какой-нибудь спам.
Если б у него было хоть малейшее желание переписываться, пускай даже так, не всерьез, для разрядки, как это делали мы сами, он ответил бы давным-давно. Но он ни разу не написал раньше и тем более не напишет теперь. Скорее всего, он уже вытер из ящика те письма и не сохранил себе адреса. Ему незачем.
Нам тоже.
Положила руку на мышку, словно на приклад оружия или рычаг управления самолетом. Клацнула сразу же, как только увидела, не прочла даже — угадала его имя в адресной строке. Его новое, ненастоящее имя…
Программа опять подвисла, в углу монитора крутилось и крутилось колесико, неутомимое, как вечный двигатель. Анна Свенсен, успешная женщина, деловая и замужняя, глава благотворительного фонда и мать двоих детей, красивая и еще молодая, богатая и счастливая. И это жалкое вертящееся колесико — словно водоворот, откуда не выплыть, не выбраться. Несопоставимые вещи запросто меняются местами в искаженном, неправильном мире. И мы ничего не можем с этим поделать.
Скользнула взглядом по открывшемуся тексту. Горячая волна в щеки: что?.. Ну да, а мы-то думали… Издевается. Сама виновата.
Усмехнулась. Закрыла; спохватилась, вернула назад, перечитала снова.
Похоже, действительно надо ехать.
Дорога пошла на круг, в объезд обширной территории санатория. Мужу мы скажем, что ездили именно сюда, в санаторий, по делам Фонда, с усмешкой решила Анна, придерживая руль на повороте. Кстати, и в самом деле пора бы заглянуть, первое число, время для ежеквартального благотворительного взноса. Поморщилась от ноющей, как зубная боль, непобедимой тоски. Не сегодня. Хотя бы в понедельник. Или вообще послать Ивонн.
В поселок Анна въехала привычно, по ветвистой системе боковых заездов, давно выученных наизусть, как линии на ладони любимого человека. Пускай это будет рука Олафа, не жалко. Главное, что не надо спрашивать у аборигенов дорогу, привлекая к себе лишнее внимание. Спустилась почти к самому морю, загнала машину в гараж с перекошенной половинкой двери на одной петле, облюбованный еще в те времена, когда мы и вправду проводили здесь благотворительный рейд. Прикрыла скрипучую створку и зашагала вверх по утоптанной снежной дороге.
Все-таки мы давненько здесь не были. Анна шла вперед и словно бы отмечалась в точках стратегического значения: вот тут впервые выступает из-за поворота его дом; отсюда просматривается пляж, где он еще тогда, до снега, играл с большой породистой собакой; с этого места лучше всего видны его окна с квадратным силуэтом монитора за ними; а здесь можно встать в зазор между соседними строениями и беспрепятственно следить за входом в дом с одноэтажной стороны. В свое время мы все это перепробовали. Как ни прискорбно, как ни смешно.
В последней точке она остановилась и огляделась по сторонам. Поселок был тих и безлюден, как, впрочем, и всегда, а сегодня рыбаки к тому же вышли, наконец, на лов. Все равно: действуем по возможности быстро и четко, чтобы оказаться внутри раньше, чем кто-нибудь успеет увидеть чужую женщину под его дверью. Впрочем, он и сам наверняка до сих пор настолько чужой здесь, что никакой случайный свидетель не захочет и не станет вмешиваться в его жизнь. Мы ничем не рискуем. Вперед!
Он написал, что кладет ключ за порогом. Расплывчатое указание; но когда Анна сунула руку в предполагаемую щель, металлическая связка легла в ладонь точно и сразу, будто притянутая магнитом. С первой же попытки определила нужный ключ, вставила в скважину мягко, без сопротивления — а вот проворачиваться он не хотел, и Анна билась над замком добрых две минуты, пока не догадалась потянуть на себя ручку двери.