Первым делом Головин затребовал к себе начальника устькутских казаков. Спросил пятидесятника срывающимся голосом:
— Велико ли твоё воинство?
— Всего только десяток человек наберётся. Увеличил бы его, батюшка.
Воевода ничего не ответил, только хмыкнул неопределённо. Помолчал, потом снова спросил:
— Что ещё скажешь, служивый?
— Храм бы нам построить. Часовенку-то малую мы возвели. Пастыря своего нет. Иногда поп приезжает из Илимска, крестит младенцев, венчает пары. Свой пастырь потребен.
— Это не по нашей части. Пиши архиерею в Тобольск. Ещё что скажешь?
— Ерофей Павлович Хабаров... — начал было пятидесятник, но Головин его нетерпеливо прервал.
— Это ещё кто таков? — спросил Головин раздражённо.
— Выходец с Русского Севера, промысловик. Большое хозяйство завёл, хлеб выращивает, скотину разводит, — пояснил собеседник.
— Хлеб выращивает, говоришь? — во взгляде воеводы мелькнул интерес. — Дело хорошее, хлеб нам нужен. Много ли десятин земли поднял этот, как его...
— Хабаров. Около тридцати десятин. Хорошее хозяйство у него.
— Посмотрим, посмотрим. Далеко ли отсюда сие хозяйство?
— Близенько.
— Веди меня к этому, как его...
— Хабарову.
— Познакомимся с его хозяйством. Будешь меня сопровождать, служивый. Готовь лошадей. И тебе, Матвей Богданович, полезно будет узнать хозяйство этого, как его...
— Хабарова, — опять подсказал пятидесятник.
К воеводам присоединилась многочисленная свита.
Путь от Усть-Кутского острога до хозяйства Хабарова был недолгим. За небольшим лесом находились распаханные поля, протянувшиеся изогнутой дугой по берегу Куты и Лены. На краях пашни выстроились шеренгой избы, амбары, скотные дворы.
— Показывай нам своё хозяйство, Хабаров, — резко сказал Головин Ерофею Павловичу вместо приветствия.
— Охотно, батюшка, — отозвался тот.
— Какой я тебе «батюшка»? — резко оборвал его воевода. — Батюшка вот перед тобой.
Головин указал пальцем на рослого пышнобородого священника, оказавшегося в воеводской свите.
— Виноват, — поправился Хабаров, — что тебе угодно узнать, воевода?
— А всё. Например, чем твои амбары наполнены?
— Известное дело чем: хлебушком, зерном и мукой. Рожью особливо.
— Показывай амбары.
Хабаров стал вскрывать один за другим амбары, наполненные мешками. Среди них были мешки с мукой и ещё не перемолотым зерном.
— И много насобирал хлеба, Хабаров? — спросил его въедливо Головин.
Ерофей Павлович назвал внушительную цифру.
— Было больше. Часть хлеба распродал купцам и промысловикам.
— Нам тоже понадобится твой хлеб, Хабаров.
— Что я, от того буду иметь?
— Ты государю своему Михаилу Фёдоровичу служишь?
— Все мы служим государю нашему. Каждый из нас служит, как может. За всякую службу воздастся по заслугам. В том числе и тому, кто возделывает землицу, урожай собирает. Так скажи мне, воевода, что я буду иметь за тот хлеб, который пойдёт на твои нужды?
— Ишь ты, какой расчётливый! Пока получишь от меня за свой хлеб бумагу. А будут в воеводской казне деньги, тогда и рассчитаемся сполна. Понятно тебе?
Воеводе явно не нравился Хабаров. Нацеливаясь на его хлебные запасы, он, видимо, не собирался рассчитываться с ним. Впрочем, Ерофей Павлович ссориться с воеводой не хотел, особенно с первых шагов знакомства, поэтому Хабаров ответил уклончиво:
— Рассчитывайте на нашу помощь, воеводы. Для того и старались, чтоб от нашего хозяйства была всем польза.
— Вот и рассчитываем на твою помощь, Хабаров, — многозначительно сказал Головин. — Приготовь три тысячи пудов зерна для отправки в Якутск. А я распоряжусь, чтоб дьяк Филатов написал тебе по всем правилам расписку на взятый у тебя взаймы хлеб.
Хабаров попытался привлечь внимание воеводы к новым жилищам и показать ему избы, а затем солеварню, но Головин ни к чему больше никакого интереса не проявил. Более того, тон Ерофея Павловича явно раздражал воеводу.
— Весь ли ясак платишь со своего урожая? — неожиданно спросил он Хабарова.
— Отдаю государству десятую долю урожая, — ответил тот.
— Только десятую?
— По закону. И на нашем Русском Севере мы платили также десятую долю.
— Так то Русский Север, Двина, Сухона... А здесь Лена. Край, населённый инородцами. Тут приходится держать казачье войско, строить остроги. Ты разумеешь, что их содержание стоит денег, и больших денег?
— В законах об этом ничего не сказано.
— Закон можно толковать по-разному и дополнять. Подумай об этом.
Ерофей Павлович сразу не додумался, к чему такой разговор затеял воевода, лишь потом пришла ясность: Головин хотел бы увеличить поборы с держателей земельных наделов, и Хабаров мог стать первой жертвой.
— О чём я должен подумать? — спросил с напускным простодушием Хабаров.
— Я думал, что ты понятливей, — ответил ему неопределённо Головин.
К великому облегчению Ерофея Павловича воеводы со свитой уехали в Усть-Кут. Остался только сопровождавший воевод торговый человек Иван Сверчков. Он сговорился с Хабаровым о покупке у него шестисот пудов ржаной муки и выплатил аванс.
Хабаров был осведомлён, что в Якутске некоторое время тому назад произошёл переворот: атаман Ходырев лишён власти. Его разоружили, на всё его имущество был наложен арест. Парфёну Ходыреву вменяли в вину безудержное казнокрадство, разворовывание государственной казны, великое злоупотребление властью. После его свержения власть в Якутске оказалась у письменного главы Василия Дмитриевича Пояркова, человека крутого, своенравного, но деятельного и способного администратора. Он и правил в Якутске до приезда воевод.
Как только Лена очистилась ото льда и стала доступна для плавания, Поярков отправился встречать воевод. Всю дорогу он думал свою думу. Без воевод он был первым человеком среди именитых людей, которым принадлежала власть в Якутске. Теперь все они будут отодвинуты на задний план. О властолюбии и деспотизме Петра Петровича Головина до Пояркова доходили слухи. Ехал в Якутск Головин, окружённый сонмом своих людей. Вряд ли Поярков при новой раскладке сил останется здесь при власти, будет для воевод лицом желанным. Поэтому Василий Данилович серьёзно задумывался об экспедиции в какой-либо отдалённый край к югу от Лены, где, как говорят, протекает неведомая великая река. Открытие новых земель, установление там российской власти с объясачиванием туземных племён — это и престижно, и от якутских воевод будешь в отдалении.
Разговор Пояркова с воеводами прошёл дружелюбно. Проницательный и далеко не глупый письменный голова принялся всячески льстить воеводам, особенно Головину, сразу уловив, что Пётр Петрович претендует на главную роль, а Матвей Богданович Глебов из-за своего мягкого, уступчивого характера, способен играть лишь второстепенную роль.
— Я временно стоял у кормила власти, — начал Поярков свою хитрую речь, — поэтому не судите меня строго. Бесконечно рад передать бразды правления дельным людям из нашей матушки-Москвы. А если позволите, хотел бы высказать свою просьбу.
— Говори. Какова твоя просьба? — спросил его Головин.
— Дозвольте отправиться в дальние края, чтоб приискивать новые землицы, осваивать их богатства и расширять вашу власть далеко за пределами воеводства.
— Хорошо говоришь, казак, — ответил поощрительно Пётр Петрович. — А куда же хотел бы податься?
— По слухам, к югу от Лены, за горными хребтами протекает великая и многоводная река. Зимы там мягче, чем на Лене, а земля плодороднее. Надо полагать, что и возможностей для хлебопашества там больше.
— Отпускаем Пояркова исследовать великую реку и привести тамошних жителей под государеву руку? — обратился Головин к Глебову. — Пусть слухи о великой реке станут былью.
Глебов молча кивнул головой.
— Не скажешь ли, Поярков, что за человек Ерофей Хабаров? — спросил вдруг Головин. — Хозяйство-то прибыльное, а делиться с государством своей прибылью не расположен. Скупердяй.
Поярков уловил, что Хабаров не пришёлся ко двору и вызвал осуждение со стороны воеводы, поэтому он решил поддакивать Головину.
— Известный на всю Якутию скупердяй. Прижимистый мужик.
— Посмотрим, посмотрим, — многозначительно и неопределённо проговорил Пётр Петрович.
Слухи из Якутска доходили до Хабарова. Многое рассказывали ему промышленные и торговые люди, возвращавшиеся из центра воеводства, о том, как торжественно Якутск встречал воевод, и о том, что между собой они не ладили с первых дней. Головин всё настойчивее стремился забрать бразды правления в свои руки. Желая увеличить площадь пашенных земель, он посылал служилых людей для поисков свободных от леса пространств по верхней Лене и её притокам. Знал Хабаров и то, что с неугодными людьми воевода круто расправлялся, приказывал всыпать батогов, бросал их в тюрьму.
Головин задумал утяжелить ясачные повинности, а для этой цели решил провести перепись населения. Это начинание вызвало всеобщее недовольство. Ко всему прочему воевода перессорился с местным духовенством. Он рассчитывал, что пастыри станут его послушным орудием, но начались мелкие раздоры с духовными лицами, постепенно вылившиеся в конфликт. Головин поссорился даже с личным духовником, иеромонахом Симоном, пытавшимся вразумлять воеводу, указывать на его неправедные поступки. Перессорившись с духовенством, воевода заковал Симона в оковы и бросил в тюрьму. Другой священник, Стефан, также был брошен в тюрьму, и лишь в случае крайней нужды его выводили под охраной в храм, чтобы совершал необходимые требы или молебны. Священника Порфирия сковали цепью в колоде и подвергли пытке. Церковные службы в Якутске почти прекратились.
Злоупотребления Петра Головина привели к общему недовольству в воеводстве. Окружение воеводы раскололось на два неравных лагеря. Головину противостоял и Матвей Глебов, к которому присоединился дьяк Ефимий Филатов, а также многие другие лица. Дело даже дошло до драки в приказной избе между представителями двух лагерей.