Послышались разные голоса: нашлись сторонники плавания вниз по Амуру, к его устью, высказывались и за плавание вверх по реке. Этого мнения придерживалось большинство. С ним согласился и Хабаров.
— Я сторонник плыть вверх по Амуру, — сказал он.
— Почему вверх? Объясни, — обратился к нему с вопросом один из казаков.
— Разве не понятно? Мы нуждаемся в подкреплении. Богдоевы люди могут повторить нападение. Учтя свой неудачный опыт, теперь они это сделают большими силами. Поэтому мы нуждаемся в подкреплении. Возможно, воевода уже прислал нам помощь, и её мы можем встретить где-то в даурских или дючерских землях. Общими силами нам легче будет противостоять нападению богдоевых людей.
— Разумно рассуждаешь, — согласился с Хабаровым есаул Андрей Иванов.
В конце концов весь сход поддержал план, по которому отряд должен направиться не вниз, а вверх по Амуру. Он располагал теперь шестью крупными дощаниками, которые в зависимости от направления течения могли идти и на вёслах, и под парусами.
22 апреля караван судов вышел из Ачанского городка, где прошла зимовка отряда. Гребцы налегли на вёсла, стараясь держаться середины реки. Весна спешила войти в свои права: начинали распускаться листья на прибрежных деревьях, зазеленел нежной листвой ивняк, склонивший свои ветви к самой воде.
Миновали устье реки Уссури, образующей при впадении в Амур большой низменный остров. Далее потянулись низкие берега, поросшие кустарником, иногда над ними взметались огромные тополя. Миновали устье Сунгари, за ним повстречалась ярко-красная лодка — так любят раскрашивать свои лодки маньчжуры, — лодочник одет был как-то странно, не на местный лад. Сперва Хабаров и его спутники не обратили внимания на эту лодку — мало ли всяких местных людишек плавает по вольной реке, — но потом насторожились. Лодочник пропустил караван и пошёл вслед за ним, держась на некотором отдалении. Он был сильным человеком и уверенно грёб против течения, ловко взмахивая вёслами, стараясь не отставать от каравана.
— Это человек с юга, — произнёс оставшийся при отряде беглый даур и махнул рукой в сторону маньчжурских земель.
— Богдоев лазутчик, — высказал предположение Ерофей Павлович, — потребно изловить его и допросить.
Он приказал спустить лодку на воду и поручил четырём вооружённым казакам схватить лазутчика и привести на передовой дощаник.
Задержанный оказался маньчжуром. Оружия при нём не было, но он не скрывал, что ему было приказано идти по пятам хабаровского отряда, выследить его путь и узнать, где он остановится на зимовку.
— Зачем тебе это нужно? — спрашивал Хабаров через толмача, в роли которого выступал беглый даур, усвоивший в плену язык маньчжуров.
— Мне это совсем не нужно. Большой начальник приказал, — уклончиво ответил задержанный.
— Где стоит ближайший богдоев отряд?
— Близко. В устье большой реки, которая впадает в самую большую реку, по которой мы плывём.
Хабаров уразумел, что речь шла о реке Сунгари, впадавшей в Амур.
— Значит, его люди могли нас видеть, когда мы проплывали мимо устья? — продолжал свой допрос Ерофей Павлович.
— Надо полагать, видели.
— Почему же не напали на нас?
— Нападут, когда настанет для этого подходящее время. Когда вы устроитесь на зимнюю стоянку.
— А много ли людей в твоём отряде?
— Много.
— А точнее?
— Шибко много. Не сосчитаешь.
— Врёшь ведь, чтоб нас напугать.
— А когда придёт время нападать на ваш зимний городок, нас будет ещё больше. Раза в два или в три больше, чем теперь.
Возможно, лазутчик врал и бахвалился, чтобы припугнуть русских, но допрос его вызвал у Хабарова и его соратников неприятное, тревожное ощущение. Беглый Даур, уловив эту тревогу, произнёс:
— Позвольте сказать... Я слышал разговоры ханских людей. Они говорили друг другу, что в их войске шесть тысяч воинов. Может быть, вначале и было столько, да с тех пор многие дауры и другие жители Амура разбежались по своим домам.
— Это очень важно, что ты нам передал, — сказал Хабаров поощрительно.
Лазутчик со связанными руками был оставлен на борту дощаника. Человек ловкий, он как-то ухитрился освободиться от верёвок и, перегнувшись через борт, плюхнулся в воду и стремительно начал грести к берегу. Один из казаков, прицелившись, выстрелил в беглеца. Выстрел оказался метким, пуля попала в голову. Тело убитого ушло под воду, на её поверхности осталось расползающееся кровавое пятно.
Караван плыл мимо дючерского селения.
— Смотри-ка, Ерофей Павлович, никак наши, — радостно воскликнул один из гребцов.
— Наши, наши... — подхватили его возглас другие.
— Где наши? — воскликнул Хабаров, прикладывая ко лбу сложенную козырьком ладонь.
— Глянь-ка... Вот они, родные.
Вдали едва можно было различить силуэты трёх дощаников.
— Приналегите-ка на вёсла, ребятки, — скомандовал Хабаров гребцам.
Когда караван приблизился к стоянке дощаников, навстречу ему вышла лодка со знакомым человеком на борту и двумя гребцами. В лодке был Третьяк Чечигин, возглавивший пополнение. Его люди располагались у костров на прибрежной поляне и занимались приготовлением пищи.
Хабаров и Чечигин сердечно приветствовали друг друга, обнялись.
— А я уж совсем потерял надежду дождаться пополнения и решил отправиться на зимовку без вас, — сказал ему Ерофей Павлович.
— Вышли из Якутска только в июле, — ответил ему Чечигин. — Францбеков не сумел быстро собрать тебе пополнение. Не все казаки и промысловики горели желанием отправиться на Амур. А тут ещё дела всякие кляузные...
— Что ты имеешь в виду?
— Пойдём в твою коморку, хочу потолковать с тобой, Ерофей, с глазу на глаз, без свидетелей.
— Пойдём.
Они уединились в тесной коморке под палубой дощаника, впереди грузового трюма. Чечигин перешёл на доверительный шёпот и стал рассказывать:
— Францбеков зело не ладит с Петрушкой Стеншиным.
— По-моему, они давно не ладят. Сам был свидетелем.
— А теперь нелады и вовсе усугубились. Дьяк строчит доносы на воеводу в Сибирский приказ. Обвиняет его во всех злоупотреблениях. Сохранить свои кляузы в тайне Стеншин не сумел. Уж не знаю, как сие вышло, либо дьяк сам кому-то проговорился, либо одно из его писем сумели перехватить люди Францбекова. В доносах тех достаётся на орехи и тебе, Ерофей.
— Мне-то за что? Я казённых денег не присваивал, как некоторые...
— Дьяк выставил тебя сообщником воеводы. Вы, мол, оба греховодники. И ещё... Ты уж извини меня, Ерофеюшка, за откровенность, по-дружески хочу предупредить тебя.
— Говори, говори, коли знаешь. Не щади. Ведаю, на что способен дьяк.
— Стеншин в своих кляузах представил дело так, будто вы с воеводой заединщики. Вместе, мол, обирали людей отряда и наживались на этом.
— Какая чушь! Не сообщник я воеводы, скорее, жертва его. Не могу выпутаться из долгов. Опутал он меня с ног до головы долговой кабалой, словно охотничьей сетью.
— Понятно. Но разберутся ли в этом люди в приказе? Опровергнут ли кляузу Стеншина?
— Будем надеяться, что разберутся, коли там сидят люди с головой.
— Спросишь небось меня, Ерофей, почему я в Якутске столь долго замешкался, что ты ушёл на зимовье, меня с подкреплением не дождавшись.
— Спрошу, конечно.
— Тяжба с дьяком отвлекала воеводу от сбора отряда. Стеншин определённо настраивал людей против Францбекова, не советовал им идти на Амур.
— Дьяку-то от этого какая корысть?
— Мол, будете служить под началом человека Францбекова. А они — одна ватага.
— Как настрой в твоём отряде?
— Да что тебе сказать? Нет единения в отряде. Некоторых дьяк Стеншин настроил. Промысловики ропщут — почему, мол, нам не выплачивают государево жалованье, какое получают казаки. Так что единства в отряде нет. Чувствую, что и ко мне отношение настороженное, даже, пожалуй, недружелюбное.
— Ты-то чем не угодил людишкам?
— Неужели не понимаешь? Я для них тоже человек Францбекова, а нелюбовь к воеводе обрушилась и на меня, грешного. Предугадываю, что и тебе с этим народом придётся нелегко. Опасаюсь, что когда-нибудь их недовольство прорвётся наружу и случится бунт.
— Не дай-то Бог такое.
— Рассказал бы, Ерофеюшка, как прошла твоя зимовка.
— Прошла благополучно. Соболей заготовили много. Надо бы снарядить в Якутск человека с ясачными сборами. Вот к весне случилась напасть. Выдержали нападение богдоевых полчищ.
— Расскажи.
Ерофей Павлович принялся подробно рассказывать о недавних событиях под стенами Ачинского городска, где его защитникам пришлось выдержать кровопролитный бой.
— Тяжёлый был бой, — подытожил Хабаров. — И потери понесли немалые.
— Велики ли потери?
— Наш отряд потерял десять человек убитыми и ещё много раненых. А противник потерял раз в десять больше.
— Ого! А мы с отрядом шли вниз по Амуру, пока не достигли городка князька Банбулая. Здесь нас и застала зима. В Банбулаевом городке зазимовали. Отсюда ходили на промысел, заготовляли соболя. С банбулаевыми людьми старались ладить.
Хабаров с интересом выслушал Чечигина, рассказывавшего о зимовке, потом прервал его:
— Хочу познакомиться с пополнением. Собери своих людей.
Ерофей Павлович облачился в парадный кафтан, прицепил к поясу саблю и взял с собой двух своих людей для сопровождения, чтобы выглядеть более торжественно, с ними и спустился с борта дощаника на берег.
Люди Чечигина встретили Хабарова настороженно, ждали, что он скажет.
— Рад вашему прибытию, други мои, — торжественно произнёс Ерофей Павлович. — С вашим прибытием мы теперь серьёзная военная сила. Отряд наш вырос до трёхсот с лишним человек. Это великая сила, коли мы все будем держаться дружно, вместе, чувствовать локоть друг друга. А раздоры могут ослабить самый внушительный отряд. Поэтому и хотел бы начать своё слово с призыва к вам — не место раздорам в наших рядах.