Воевода заинтересовался словами Францбекова о Хабарове, просил рассказать о нём поподробнее. Этот разговор воевод, невольным свидетелем которого оказался Сабельников, стал, таким образом, известен и Ерофею Павловичу. От своего собеседника Хабаров узнал, что основным его противником в Якутске был дьяк Стеншин. Того преследовала навязчивая идея, что Ерофей Павлович близкий человек и сообщник Францбекова. Новый воевода хотя и выслушивал все кляузы Стеншина, но не очень верил ему.
Главное преступление, которое дьяк приписывал Хабарову, заключалось, по его мнению, в том, что Ерофей Павлович не имел права называть себя приказным. Такое звание мог носить только человек, находившийся на государевой службе. Как считал Стеншин, Хабаров был всего лишь промысловиком и хлебопашцем, то есть «мужиком», а это не давало ему права занимать какую-либо официальную должность на государственной службе. Высказывая свою спесивость, дьяк вопрошал, почему, называясь приказным, Хабаров даже в официальных бумагах именовал себя Ерофеем Павловичем — по имени и отчеству, а не Ерофейкой? С раздражением и желчью Стеншин подчёркивал, обращаясь к государю, что «нигде тот Ерофейка на твоей службе прежде сего, ни в посольстве не бывал... ничего, опричь пашни, тот Ерофейко не знает!»
Обвинял Стеншин Хабарова и в том, что он переманивал в свой отряд лучших покручеников. Все они, работавшие прежде на своих торговых людей, заинтересовались походом Хабарова и присоединились к его отряду. При этом они якобы забрали с собой снаряжение и хлебные запасы, которыми снабдили их прежние хозяева, терпевшие, таким образом, материальные убытки.
Беседы Хабарова с Сабельниковым продолжались. Ерофей Павлович пригласил гостя на рыбную ловлю. Тот охотно согласился, а за рыбалкой продолжался их неторопливый разговор. Сабельников пересказал содержание кляузной отписки, в которой дьяк пытался очернить Хабарова.
— Что вы не поделили со Стеншиным? Никак не пойму, — спросил Сабельников.
— Нам нечего было делить с дьяком. А обозлился он на меня, поскольку считал человеком Францбекова, — сдержанно ответил Хабаров.
— О Францбекове в Сибирском приказе сложилось самое неважное мнение. А ты, Хабаров, молодец. Покоритель Амура. Сам глава приказа Трубецкой так изволил выразиться. Слышишь ли ты, Хабаров? Сам Трубецкой «покорителем Амура» тебя кличет!
— Ты же сам сказал, что дьяк обвинил меня во всех смертных грехах...
— Ну и что? Кто из нас не без греха. А главное — ты великое дело сделал, амурские народы привёл под государеву руку, Амур освоил. Твой подвиг не забудется.
— За добрые слова спасибо.
— А вот Францбеков зело натворил делов. И Стеншин не совсем был неправый, когда обвинял воеводу во всяких грехах. Акинфов никак не может распутать до конца все злоупотребления своего предшественника.
Заговорили о немалых прегрешениях Францбекова. По сравнению с обвинениями в адрес Хабарова, которые Сибирский приказ не был склонен принимать во внимание, Стеншин предъявил прежнему воеводе обвинения более весомые и многочисленные. Францбеков прежде всего обвинялся в превышении власти, что могло рассматриваться как тяжёлое политическое преступление, подходившее под понятие «государева слова и дела». Связанное с командованием крупным отрядом поручение, данное воеводой самолично, по мнению Стеншина, могло рассматриваться как умаление чести государя. Хабаров, простой промысловик и хлебопашец, не мог выступать в роли организатора похода и начальника отряда. Как организатор похода Францбеков заслуживал осуждения.
Воевода обвинялся в том, что вкладывал в экспедицию свои личные деньги, чего не имел права делать. Чтобы пресечь злоупотребления воевод, правительство стремилось ограничить для них возможность вести частную коммерческую деятельность. С этой целью воеводам запрещалось вкладывать свой капитал в промысловое дело и торговлю. Практическая деятельность воеводы Францбекова давала массу примеров нарушений таких запретов, в чём новый воевода Акинфов мог легко убедиться даже при беглом знакомстве с делами предшественника. Снабжая Хабарова и других промысловиков орудиями труда, съестными припасами, порохом и другим имуществом, воевода выступал как алчный ростовщик, стремившийся к личному обогащению. Главной статьёй его обогащения становился соболиный промысел.
Стеншину было известно, что Францбеков как-то проговорился о том, что «даурская служба встала ему недёшево — в 30 тысяч рублей». Об этом ретивый дьяк не замедлил сообщить в Москву. В Сибирском приказе возник естественный вопрос: каким образом воевода при ограниченности источников его существования мог стать обладателем такой крупной суммы. Сибирский приказ мог располагать косвенными уликами, подтверждавшимися доносом Стеншина и говорящими о том, что Францбеков — великий мздоимец, наживший нечестными путями крупное состояние. Новый якутский воевода был вынужден прибегнуть к тщательному расследованию, «государеву сыску».
Свой донос на Францбекова Стеншин направил в Москву с кем-то из верных ему людей. Однако к этому времени воевода успел направить в Москву три отписки, в которых деятельность Хабарова была представлена с самой лучшей стороны, а сам Ерофей Павлович — как человек инициативный, исполнительный, прекрасный организатор. На основании отписки воеводы его деятельность получила в Сибирском приказе самую высокую оценку.
Донос Стеншина, содержавший всякие кляузы на Хабарова, опередил четвёртую отписку Францбекова, но Сибирский приказ даже после знакомства с кляузным доносом не изменил своего весьма положительного мнения о деятельности Ерофея Павловича. Сам глава приказа князь Алексей Никитич Трубецкой весьма положительно отозвался о Ерофее Павловиче. А когда кто-то из приказных дьяков попытался указать ему на жалобы Стеншина в адрес Хабарова, Трубецкой резко оборвал его:
— Какое это имеет значение? Подумаешь, назвал воевода Хабарова не «Ерофейкой», а «Ерофеем Павловичем»... Значит, он заслужил того.
— А чужих покручеников в свой отряд Ерофейка всё же переманивал, — не унимался дьяк.
— Ну и что? — снова оборвал его Трубецкой. — Для нас это несущественная мелочь, чтоб заниматься ею. Пусть воевода в таких мелочах разбирается. Вот за Францбековым много всяких нарушений числится. От этого никуда не уйдёшь. Здесь к жалобам Стеншина неизбежно придётся прислушаться.
Обо всём этом Сабельников поведал Хабарову.
— Чую, не поздоровится Францбекову, ой как не поздоровится, — сказал Сабельников. — Он смотрел на своё воеводство как на средство для собственного обогащения. Сколько он средств своих, а вернее, сворованных у казны, вложил в пушной промысел?
— Бог ему судья, — уклончиво произнёс Хабаров.
— А почему только Бог? До Бога высоко... Убеждён, что Акинфов распутает неблаговидные делишки Францбекова. Сколько всяких жалоб на него поступало в Сибирский приказ. Не счесть! Немало жалоб от богатых торговых людей. Воевода принуждал их поставлять в казну хлеб по заниженным ценам, а то и задаром. А ведь главное то, Ерофей Павлович, что тебе не поведал. Возрадоваться бы тебе должно?
— С какой стати?
— А вот с какой: князь Алексей Никитич Трубецкой остался доволен твоими действиями на Амуре. Он доложил Боярской думе о присоединении Амура к Руси и о твоих заслугах, Хабаров. Дума доложила о твоих деяниях государю. Учти, Ерофей, Трубецкой близкий к Алексею Михайловичу и поэтому влиятельнейший вельможа. Царь с его советами и просьбами считается. Посчитался и на этот раз. Ты заслужил поощрение государя, его именного указа о твоём награждении и награждении твоего войска!
— Низко кланяюсь государю и князю Трубецкому.
— И ещё готов тебя обрадовать, Ерофей Павлович. Трубецкой добился того, что на Амур будет послано тебе в подмогу трёхтысячное войско во главе с окольничим и воеводой, князем Иваном Ивановичем Лобановым-Ростовским.
— Ишь ты... Ещё один князь, кажись, из Рюриковичей.
— Истинно из Рюриковичей. Потомок князей Ростовских.
— А как же рядом с ним я, мужик, лапотник?
— Не отчаивайся. Бывает, что за великие заслуги достойный человек подымается из грязи да в князи... Не в князи, конечно. Это я для красного словца присочинил. А вот чин тебе за твои заслуги дадут. Уверен, получишь приличествующее твоим заслугам высокое звание, хотя бы сына боярского.
— Когда же можно надеяться на прибытие трёхтысячного подкрепления?
— Думаю, не скоро. Надо же ещё собрать такую силу великую. Собирать людей будут и в Москве, и по городам и весям Поморья и Сибири. На это уйдёт немало времени. А сколько, думаешь, потребно для такой людской оравы лодок, речных дощаников, чтоб перебросить всю её на Амур?
— Вестимо, много. Зело много.
— То-то же. И времени потребно много, чтобы все эти лодки, дощаники срубить. В Сибирском приказе подсчитали, что придётся изготовить сотни полторы речных судов. По распоряжению Трубецкого мастера Поморья, Верхотурья и сибирских городов взялись за дело. Крестьян в ближайших местностях обложили повинностью, они должны заготовлять строевой лес, потребный для строительства дощаников, а также обеспечить хлебными запасами будущее войско.
— А как же я... — невольно вырвалось у Хабарова.
— Понимаю, что тебя волнует, Ерофей Павлович. Каково будет твоё место при новой раскладке сил. Я оказался невольным свидетелем разговора Алексея Никитича Трубецкого и Акинфова перед нашим отъездом в Восточную Сибирь.
— Любопытно. О чём же шёл разговор?
— Приамурские земли предполагается выделить в самостоятельное воеводство. Воеводой должен предположительно стать князь Лобанов-Ростовский. А тебе быть при нём начальником вооружённых отрядов, правой рукой воеводы.
— А пока князь со своим воинством не осчастливит Амур своим присутствием?
— Главой вооружённых сил на Амуре остаёшься ты и, пока своего амурского воеводы нет, подчиняешься якутскому воеводе.
Тем временем, прибыв в Якутск, Акинфов занимался расследованием злоупотреблений Францбекова. В этом качестве Иван Павлович Акинфов носил официальное должностное звание государственного сыщика. Когда расследование всех злоупотреблений Францбекова будет завершено, Акинфов примет у прежнего воеводы дела и будет считать себя вступившим в должность воеводы.