Не ахти какой срок миновал с тех пор. А заметные перемены произошли в городе, где обосновался главный сибирский воевода. На посаде появились два храма. Вытянулся гостиный двор новыми лавками. Должно быть, энергичный воевода затеял какое-то строительство и внутри кремля. Возможно, расширял или надстраивал воеводские палаты. На берегу Иртыша наблюдалось ещё большее оживление, строились новые дощаники, лодки, баржи.
Ерофей Павлович не спеша оглядел Тобольск и всюду заметил следы созидания, услышал перестук топоров, визг пил, выкрики рабочего люда. А ещё бросилось Хабарову в глаза, что обитают в городе самые разные народы. Один конец посада был заселён татарами. Об этом можно было судить по облику жилищ. А на базаре часто попадались люди в меховой одежде, коренные сибиряки, остяки и вогулы. Изредка можно было встретить выходцев из южных степей в длиннополых халатах и остроконечных головных уборах.
Остановился Хабаров со своими спутниками на постоялом дворе. В тот же день он послал своего человека к воеводе.
— Доложи, мол, прибыл нарочный от илимского воеводы. Везу государеву казну и письма.
Посланник вскоре вернулся с ответом.
— Воевода Годунов готов принять тебя завтра. Говорит, милости просим человека из дальних краёв.
Не скоро уснул Ерофей Павлович. Всё размышлял, как он поведёт речь с воеводой, как станет убеждать его, коли воевода заупрямится, как добьётся его согласия на дальнейшую поездку в Москву. С этими мыслями Хабаров наконец заснул тяжёлым беспокойным сном.
Ранним утром Ерофей Павлович уже был в воеводской канцелярии. Оказалось, что он перестарался. Пётр Годунов ещё не выходил из дома и на службе не появлялся. Хабаров терпеливо ждал его. Годунов, войдя в помещение, сразу обратил внимание на незнакомого человека, оглядел его и спросил:
— Это ты, братец, Хабаров?
— Так точно, ваша милость.
— Что же ты так рано пожаловал? Мы не договаривались. У меня неотложные дела, кои надо решать незамедлительно. Приди попозже, тогда и побеседуем вдоволь.
— Как вам угодно, — сдержанно ответил Ерофей Павлович.
Он зашёл в главный собор Тобольска, находившийся невдалеке от воеводской канцелярии. Поставил свечу перед одним из образов, помолился, потом разговорился с рослым белокурым служителем, оказавшимся соборным псаломщиком.
— Издалека? — спросил он Хабарова.
— С Киренги.
— Это что за край?
— Киренга — приток Лены, крупнейшей реки Восточной Сибири.
— Значит, приезжий. Смотрю, что ты не из наших постоянных богомольцев. В Тобольске уже года два-три проживает ссыльный басурманин, Юрий Крижанич. Слыхивал про такого?
— Не довелось.
— Он книги пишет, учёный. К нам попал в ссылку за какие-то неведомые грехи. Собирает рассказы о Сибири. Интересуется всеми приезжими из дальних краёв. Ты бы его заинтересовал.
— Как говоришь, зовут его?
— Крижанич Юрий. Хорват.
— Это кто же?
— Есть народ такой — хорваты. Говорят на своём языке, похож он совсем чуток на русский.
— Чем, ты говоришь, занимается этот... как его, Крижанич?
— Книги пишет.
— Любопытно. При возможности встречусь с ним.
Прошло немного времени, и Хабаров решил, что уже пора отправляться к воеводе.
Годунов встретил Хабарова приветливо, вышел из-за стола, заваленного бумагами, протянул гостю руку, предложил сесть. Сам сел на своё место, за столом. Одет воевода был просто, в тёмный суконный сюртук, доходивший до колен и застёгнутый наглухо.
— Наслышан о тебе, Хабаров, — сказал Годунов, — в Сибирском приказе добрым словом вспоминают тебя.
— Рад это слышать.
— Хочу от тебя послушать про твою службу на Амуре.
— Это будет длинный рассказ.
— А нам спешить некуда. Рассказывай.
— Коли позволишь...
Ерофей Павлович обстоятельно рассказывал про амурскую службу. Годунов не прерывал его и слушал с явным интересом.
— Чувствую, что ты хотел бы вернуться на Амур, — произнёс воевода, когда Хабаров закончил свой рассказ.
— Ты меня насквозь увидел, Пётр Иванович.
— Значит, тянет Амурская земля.
— Ещё как тянет.
— Чем же я могу тебе помочь?
— Прояви воеводскую власть. Разреши вернуться на Амур. Хотел бы строить в Приамурье города, крепости, заводить хлебные пашни, разводить скот. Не зависеть бы от туземного населения.
— Похвально, Ерофей Павлович.
— Надеюсь, что хлебные запасы, собранные на Амуре, принесут нам великие прибыли и сократят казённые расходы. Я бы хотел снарядить отряд, который отправится со мной на Амур, за свой счёт. Казне это урона не нанесёт, а прибыль даст.
— Тоже похвальное желание.
— Отпускаешь меня на Амур, воевода?
— Какой ты скорый, Хабаров.
— Разве я прошу тебя о чём-то недостижимом?
— Подумать надо над твоей просьбой. Видишь ли... Приходится считаться мне с серьёзными доводами. Вот передо мной отписка якутского воеводы Большого Голенищева-Кутузова. Жалоба на Черниговского, который расправился с Обуховым и бежал на Амур, стал главарём беглой ватаги сообщников. Как я могу отправить тебя на Амур, когда там хозяйничает Никифор Черниговский со всякими воровскими людишками?
— Я ему не сообщник. Убийство воеводы Обухова на совести Никифора и его сообщников.
— Всё правильно. Но удовлетворить твою просьбу, не раздумывая, затрудняюсь. Подумаем. Давай сейчас поговорим о другом.
— Я ведь готов отправиться на Амур со своими людьми, на своих судах, со своими хлебными запасами. Разве моя служба на Амуре не принесёт Московии прибыли?
— Заманчиво, Ерофей. Поэтому и ответить тебе с ходу непросто. Трудно даже. Зело трудно. Давай прервём эти разговоры, чтоб я мог подумать.
— Кай угодно, воевода.
— Я ведь, Ерофей, составил большой чертёж земли Сибирской, — Пётр Иванович встал из-за стола, подошёл к одному из сундуков, открыл и извлёк из его недр свёрнутый в трубку лист плотной бумаги. Развернул свёрток перед Хабаровым. — Смотри-ка сюда, Ерофей. Земля Сибирская с городами, реками... Вот Иртыш, Обь, Лена. Ты многое повидал, и ты должен мне помочь в составлении чертежа.
— Чем я могу помочь?
— Правдивым рассказом. Я часто полагался на рассказы людей. А люди могут ошибаться. Не всё, что ты видишь, надёжно запечатлёно в твоей памяти. Поэтому всякий рассказ не вредно перепроверить рассказом другого человека. На это же уходит уйма времени. Вот твой Амур. По отзывам людей, это великая река. Начинается она в Забайкалье, течёт с запада на восток.
— Лучше сказать, на север она течёт. А если сказать точно, сперва течёт на восток, а после впадения Уссури круто поворачивает на север.
— Вот, вот... И впадает в море Охотское.
— Не совсем так. Амур впадает в пролив, за которым лежит продолговатый остров, населённый гиляками.
— Откуда ты знаешь, что это остров, а не полуостров, что перед тобой был пролив, а не залив Охотского моря?
— Стало быть, знаю. Гиляки рассказывали — коли долго плыть на юг, пролив расширится и перейдёт в море.
— Любопытно, любопытно. Вижу, ты знаешь много полезного и можешь внести в мой чертёж немало дельных поправок.
Ерофей Павлович всматривался в большой чертёж, перед ним была одна из первых попыток изобразить на карте Сибирские земли. На чертеже хотя и не точно, искажено, указаны были её реки и горы, посёлки и крепостцы.
Беседа над чертежом была долгой. Ерофей Павлович, много передвигавшийся по Восточной Сибири, вносил свои поправки, делал замечания. Иногда Годунов соглашался с Хабаровым, иногда спорил с ним.
В завершение разговора Хабаров спросил Годунова:
— Наслышан я, что у вас в Тобольске проживает ссыльный басурманин, Юрий Крижанич. Может, ведаете о нём?
— Как же не ведать! Знаю я о нём. Он происхождением хорват — живёт такой славянский народ на юге Европы, — а в Тобольск Крижанич был выслан по распоряжению московских властей.
— Натворил что-нибудь непотребное?
— Подробностей я не знаю, но полагаю, что слишком выпячивал свою приверженность католической вере и перед московскими властями вызвал подозрение.
— А каково ваше мнение о нём?
— Человек серьёзный. Учёный, труженик. И зело любознательный. Пишет он о нашей Сибири занятно.
— Довелось ли встречаться с ним?
— Не раз. Поражает он своим глубоким умом, наблюдательностью. Всякая беседа с ним была интересна.
— Не совершу в ваших глазах дурного поступка, коли познакомлюсь с ним?
— Знакомься на здоровье. Только держись в рамках приличия. И учти, что это человек ненасытного любопытства. Наверняка станет тебя расспрашивать о твоём крае, о Приамурье, о жизни обитателей Киренги.
— Недозволенного басурманину не скажу.
— Славянин он, почитай что твой дальний родич. Только другого вероисповедания. И сан духовный имеет. Каноник он — по нашим меркам протоиерей, старший священник.
— Когда дозволите наведаться снова? — спросил Хабаров, прощаясь с Годуновым. — От намерения отправиться на Амур я не отказался.
— Непросто ответить тебе. Подумаю. Посоветуюсь с помощниками. Коли понадобишься мне для серьёзного разговора, приглашу, — сказал напоследок Годунов.
На том разговор закончился.
На следующий день приглашения не последовало, и Ерофей Павлович решил отправиться к ссыльному канонику Крижаничу. От соборного псаломщика Хабаров узнал, что тот проживает в посаде в доме купца средней руки. От воеводской канцелярии на своё содержание ссыльный получал небольшое денежное пособие. Псаломщик Тимофей вызвался проводить Хабарова до места.
Крижанич занимал узкую комнату со скромным убранством. Узкая кровать, рабочий стол, заваленный бумагами и книгами, книжная полка да два табурета — вот и вся аскетичная обстановка. К этому ещё следовало прибавить медное распятие на стене.
— Привёл к вам гостя, — сообщил Тимофей хозяину скромной комнатки.