на север. Спасибо тебе, Ерофей, что прибавил нам силёнок. Ни один ворог, видя такую охрану, не решился напасть на нас. Спасибо ещё раз. Располагайся, Ерофей, со своими людьми в моём подворье. Предлагаю из уважения к государевым людям. А насчёт дальнейшего пути решайте сами.
Хабаров и его спутники решили отдохнуть в Вологде несколько дней. Посетили большой собор, названный Софийским, увенчанный внушительным пятиглавием. Собор был построен ещё при Иване Грозном и повторял основные контуры Успенского собора Московского кремля.
Служба в соборе давно закончилась, когда Хабаров со спутниками вошёл под его своды. К посетителям подошёл худой долговязый причетник с бородкой клинышком, в тёплой рясе на вате, что было как раз кстати в холодном, неотапливаемом соборе.
— Что-то не припомню вас, православные, — произнёс причетник.
— А мы нездешние. Издалека.
— Вижу это. Что ж, осмотритесь пока. Наш храм расписывали знатные живописцы. А первым среди них был Дмитрий Григорьев сын Плеханов. Он с ватагой помощников выполнил эти росписи. Вон, поглядите, как он Страшный суд изобразил. Видите трубящих ангелов? На оглушительные трубные звуки ангелов откликаются и грешники, и праведники. Перед праведниками открываются ворота рая, а грешников ожидают страшные муки ада. — Причетник хотел было рассказать ещё что-то, но вовремя остановился и, перекрестившись, сообщил: — Завтра служит сам владыка Симон, архиепископ Вологодский и Белозерский, в услужении всего клира. Приходите.
Попутных обозов, направляющихся в сторону Великого Устюга, всё не было. Хабаров был вынужден обратиться к вологодскому воеводе. Тот, выслушав Ерофея Павловича, отдал приказ подьячему:
— Отыщи лошадей государевым людям. Моё распоряжение, чтоб без задержки были лошади. — Посмотрев в сторону удалившегося подьячего, воевода спросил у Хабарова: — Откуда и куда путь держите?
— Навещали Первопрестольную по делам службы. А возвращаемся к постоянному месту службы, в Илимск. А прежде довелось служить на Амуре, великой реке.
— Это где ж такие диковинные места?
— А считай, батюшка, что на краю света.
— А сам-то откуда родом?
— С Сухоны.
— Земляки, выходит. Я тоже с Сухоны.
Зима выдалась снежной и вьюжной, поэтому и путь по льду реки был трудный. Лошади вязли в сугробах. Кучера ругались и сквернословили, ругали и проклинали непогоду, себя за то, что не сумели отвертеться от этой злосчастной зимней поездки. Пока добрались до Великого Устюга, пришлось неоднократно расчищать путь от снежных завалов. Миновали селение, в котором родился и вырос Ерофей Павлович. Там никого из родных уже не осталось, а посему в нём не задержались.
В Великом Устюге отыскались два молодых племянника Хабарова по матери, Архип и Матвей, оба ещё холостяки. Нашлась в этом городе и родня у одного из его спутников. Племянники принялись настойчиво расспрашивать Ерофея Павловича и о житье в Сибири, о его службе на Амуре, о хозяйстве на Киренге.
— А почему всё это вас так интересует? — спросил Хабаров.
— Да вот раздумываем, не податься ли по твоему примеру в Сибирь, — ответил старший из братьев, Архип.
— А почему вам такие мысли приходят?
— Житьё-то здесь неважное. Родители померли. Нам мало чего от них осталось. Лишь десяток курей да клочок землицы под огород. Растим капусту, репу да ещё кое-что. У тебя небось немалое хозяйство.
— Держу всякую скотину, гусей. Под рожью около десятка десятин.
— Да ты, дядюшка, живёшь в достатке.
— Не сказал бы этого. Большой долг висит на мне. Чем сейчас занимаетесь, племяши?
— Трудимся на Лодейном дворе у купца. Трудимся зело изрядно, а получаем гроши. Взял бы ты нас с собой в Сибирь.
— Подумаю. Хотел бы сперва на погосте побывать, поклониться праху родителей.
— Непременно сводим к могилкам, — сказал младший из братьев, Матвей. — Один-то не отыщешь сейчас дорогу к ним. Весь погост покрыт сугробами.
— Коли так, найдёте ли могилки?
— Найдём, — уверенно произнёс Архип. — Ведь рядом с твоими родителями покоятся и наши.
Вооружившись лопатами, Ерофей Павлович и оба его племянника долго копались в сугробах, прокладывая тропу к родным могилам. Хабаров низко поклонился родительскому праху, покосившимся крестам. Постоял в раздумье. Подумал, что кресты следовало бы укрепить, но понимал, что сейчас это делать бессмысленно — промёрзлая земля не поддалась бы лопате, — но знал он и то, что наведаться ещё раз на родину и привести в порядок родительские могилы он вряд ли сумеет. Жизнь его клонится к закату. После беседы со Стрешневым Хабаров, потеряв надежду вернуться когда-нибудь на Амур, вмиг почувствовал себя постаревшим, даже одряхлевшим. Не выпала ли ему доля закончить бренное земное бытие в Усть-Киренгском монастыре, коли другие жизненные пути ему никак не светят?
Ерофей Павлович решил посодействовать племянникам в переезде в Сибирь и направился к воеводе. Воевода принял его уважительно — имя Хабарова было известно в Великом Устюге с доброй стороны, — однако не отважился принять скорое решение об отправке племянников Ерофея Павловича в Сибирь и поручил подьячему:
— Проверь насчёт обоих братьев... не были ли оба в розыске, в собственности землевладельца.
— Помилуй, воевода... Потомки вольных поморов по отцу, а бабка по матери была зырянка, — возразил Хабаров. — Поверь мне. Могу подтвердить это крестным целованием.
— Верю, конечно, тебе. Но проверка делу не помешает. Ты уж не обижайся.
После проверки устюжский воевода всё же отпустил племянников Хабарова, не найдя никаких причин, чтобы помешать их отъезду в Сибирь, и распорядился, чтобы подьячий выписал им путевые листы.
Тем временем возчики, доставившие Хабарова и его спутников из Вологды в Великий Устюг, стали настойчиво требовать, чтобы он отпустил их обратно. Ерофей Павлович успокоил их с помощью небольшой денежной подачки.
— Довезёте нас до Соли Вычегодской и можете отправляться на все четыре стороны, — сказал он возчикам.
Когда приближались к Соли Вычегодской, март уже был в разгаре. Снега начинали таять. Кое-где на поверхности ледяного покрова реки образовывались полыньи, которые по ночам затягивались тонким ледком.
Хабаров с племянниками остановился у сестёр покойной жены. Обе они были вдовые. Одна овдовела недавно, оставшись с кучей уже взрослых детей. Два её сына трудились на солеварнях у Строгановых, а дочери повыходили замуж. Вторая Василисина сестра рано овдовела и осталась бездетной. Вторично замуж она так и не вышла.
Ерофей Павлович сказал обеим золовкам:
— Поживу с племянниками у вас, покуда Вычегда не очистится ото льда, а спутники мои останутся у своих. Не считайте нас за дармоедов. Потрудимся на вас.
— Не печалься, батюшка. Ты — наш гость.
— Гость-то гость. А хочу, чтоб наше гостевание в вашем доме добрую память оставило. Вижу, у вас поленница неколотых дров. Переколем все. Небось и припасов у вас маловато. Я ведь хваткий рыболов. Проделаем прорубь и наловим вам всякой рыбёшки. Ещё вижу у вас плетень повалился. Починим непременно.
Уговорить кого-либо из родственников отправиться с ними в Сибирь Хабаров не сумел. Зато у двух его спутников нашлись родные, проживающие в Соли Вычегодской, которые выразили готовность ехать в Сибирь.
Полностью очистилась ото льда Вычегда только в середине апреля. Тогда же отправился в Тобольск купеческий караван на дощаниках. Купец согласился взять Хабарова и его спутников при условии, что те будут подменять гребцов и потрудятся на волоках.
Этот путь Ерофей Павлович проходил не впервой. Мелководье речных верховий и бревенчатые настилы волоков, ведущие из одной речки к другой, были ему знакомы. За лето он добрался со своими спутниками до Тобольска.
Первый, кого встретил Хабаров в Тобольске, был сын боярский Давыд Бурцев.
— Прознал, что ты прибыл в столицу сибирскую, вот и решил проведать тебя, Ерофей Павлович, — приветствовал Бурцев Хабарова.
— Тронут зело. Небось интересует, с чем приехал из Первопрестольной. Не могу ничем похвастать, — отозвался Ерофей Павлович.
— Не добился назначения на Амур?
— Не добился.
— Сочувствую. Что намерен дальше поделывать?
— Пока возвращаюсь к себе на Киренгу. А сейчас хотел бы навестить воеводу Петра Ивановича. Хотелось бы поделиться с ним своими невзгодами.
— Увы... Воевода серьёзно болен. Не встаёт с постели. Болезненный он человек и к тому же работящий. Переутомился. Но я всё же доложу ему о твоём прибытии. Меня он к себе допускает.
— Доложи воеводе, коли это не повредит его здоровью.
Годунов, несмотря на своё болезненное состояние, пожелал видеть Хабарова. Воевода полулежал на широком ложе, устроенном в его рабочем кабинете, рядом на табурете стоял жбан клюквенного кваса. Больной испытывал жажду и часто прикладывался к жбану.
— Видишь, Ерофей, нездоровится мне. Совсем сдал под старость, — такими словами встретил Годунов Хабарова.
— Какая же это старость? Как вспоминаю вас, вижу перед собой хваткого мужа, силой наполненного. Разве не так?
— Должно, перетрудился. Не рассчитал своих сил. Бурцев поведал мне, что своей цели ты в Москве не достиг.
— Увы, воевода... Не достиг. Амур-батюшка теперь мне только во сне видится. Всё, что я слышал ранее о Стрешневе, подтвердилось. Зело осторожный, нерешительный. С таким тяжело работать.
— Может быть, ещё осмотрится, наберётся опыта, самостоятельности и изменится.
— Если и изменится, мне от этого не легче. Что-то надломилось во мне. Уже не верю в благополучный исход моего дела.
— Ладно... Шагай к себе, Хабаров. Я что-то притомился, разговаривая с тобой. Ко сну клонит, и мысли путаются. Отлежусь, поправлюсь, тогда и поговорим обо всём.
Хабаров не решился продолжить путь по сибирским рекам. Наступила осень, дождливая, капризная. Порывы неистового ветра рвали паруса на дощаниках. На ангарских порогах можно было застрять из-за непогоды. Когда Ерофей Павлович встретился с воеводой в следующий раз, Годунов сказал ему: