– Там только одна зубная щетка, и я не буду пользоваться… – Ее тирада обрывается, и Борей поднимает взгляд от своей тележки. Вежливо кивнув, он снова опускает голову, фиксирует колеса и снимает серебряные куполообразные крышки с сервировочных тарелок.
Управляющий столовой прочищает горло.
– Позвони на кухню, когда закончишь с трапезой, Дуглас. Я вернусь, чтобы забрать тележку.
Дыхание Флёр учащается, когда старик поворачивается, намереваясь уходить.
– Кронос, – поправляю я его, блокируя выход. – Ты будешь обращаться ко мне именно так, если хочешь сохранить работу.
Понурив голову и вперив взгляд в пол, Борей мямлит:
– Мои извинения, Кронос. Этого больше не повторится.
Я отхожу в сторону. Прижимая к груди влажное полотенце, Флёр наблюдает, как он удаляется, шаркая ногами.
Она вздрагивает, когда я захлопываю дверь.
Возвращаясь на диван, я украдкой заглядываю ей в глаза и неловко перебираю промелькнувшие в них вспышки беспорядочных воспоминаний, но лицо Борея ни в одном из них не появляется.
– Ешь, – говорю я ей, указывая подбородком на тарелки. Мы и так потратили слишком много времени, и я все равно не стану звать Борея обратно. Его предложение вернуться за тележкой явно было посланием для нее.
В животе у Флёр урчит. Кинув полотенце на подлокотник дивана, она бросается к тележке, хватает стакан апельсинового сока и осушает его в четыре огромных глотка. Часть сока стекает по ее подбородку, но она его не вытирает, слишком занятая тем, что накладывает на тарелку веганскую колбасу, фрукты и блинчики, которые поливает щедрой порцией сиропа. Первый блин она проглатывает, даже не дойдя до дивана.
Мне больно на нее смотреть, поскольку я сам не ел по-настоящему уже несколько дней, но постоянное жжение в груди ничуть не способствует аппетиту.
– Прошло всего два дня, как ты вышла из стазиса. Не налегай так на пищу, не то будет плохо, а у меня нет времени ждать, пока ты поправишься.
Флёр начинает жевать медленнее. Ее глаза двигаются взад-вперед, как будто мысленно она производит какие-то подсчеты.
– В стазисе ты провела восемнадцать часов, – добавляю я, отвечая на незаданный вопрос, отчетливо читающийся в залегшей между ее бровями складке. Она хмурится, запихивая в рот еще кусочек, и жадно глотает, прикрывая глаза.
Я отнимаю у нее тарелку и со стуком ставлю обратно на тележку.
– Ну а теперь, – велю я, пододвигая к Флёр растение в горшке и садясь напротив, – покажи мне.
Она смотрит на меня поверх салфетки, которой вытирает сироп с подбородка.
– Я не могу тебе показать, – огрызается она. – Этому таким образом не научиться.
Я хлопаю ладонью по кофейному столику.
– Тогда объясни мне!
Выражение ее лица трудно прочесть: гнев, враждебность, возможно, нетерпение, но только не страх. Страха нет и в помине.
Я провожу руками по волосам, едва сдерживая ярость. Чем больше она злится, тем более отчаянно будет бороться со мной.
– Объясни мне, как командовать растением, – повторяю я с плохо сдерживаемым спокойствием.
Она лишь качает головой, как будто разговаривает с полным идиотом.
– В том-то и дело. Растениями нельзя командовать. Они не люди. Им все равно, кто ты, сколько у тебя власти или какую корону ты носишь. Ты не можешь помыкать ими, как своим кухонным персоналом.
Я спрыгиваю с дивана, хватаю Флёр за руку, вызываю пламя и подношу к ее лицу.
– Огонь тоже не человек, но он приходит, когда я его призываю.
Она смотрит на пламя, стиснув зубы.
– В том-то и дело. Ты силой прокладываешь себе дорогу по миру, беря то, что хочешь, идя по головам, угрожая, крича и требуя, чтобы тебе подчинялись… Магия земли работает совсем по-другому. Ты не можешь просто проникнуть в живое существо, установить контроль с помощью грубой силы и ожидать, что оно будет сотрудничать с тобой. – Она тянется к моей руке, чтобы оттолкнуть пламя, но я подношу его ближе, усиливая хватку.
– Мое терпение на исходе.
– Растения – живые существа, – поясняет она, морщась, ее щеки раскраснелись от жара. – Они дышат, питаются, размножаются и страдают, совсем как мы. Лучший способ понять, как работать с ними, – это заставить себя почувствовать то, что чувствуют они!
– Прекрати издеваться надо мной и скажи, наконец, как управлять этим чертовым…
Растение шевелится в горшке.
Я поворачиваюсь на звук и замираю, когда взгляд Флёр становится отсутствующим. Никаких видений. Никаких воспоминаний. Только темная пустота радужек, как будто разум покинул тело, переместившись куда-то еще. Я гашу пламя.
Растение просыпается и потягивается. Похожий на гибкую лозу стебель скользит ко мне и дотрагивается до моей свободной руки, когда я опускаю ее. Я не двигаюсь, и он ползет по моему запястью, медленно обвиваясь вокруг него, сантиметр за сантиметром перетаскивая горшок по столу. Ничего подобного я никогда прежде не видел. Кроме, разве что, видеозаписи того впечатляющего землетрясения, которое Флёр спровоцировала в Текате, – или того, как она приказала целой кедровой роще уничтожить Майкла. Однако сейчас, наблюдая за приближающимся ко мне горшком, я чувствую поднимающуюся по шее дрожь и крепче сжимаю руку Флёр.
Лоза поднимается выше, извиваясь мелкими хищными движениями и подтаскивая за собой горшок.
– Это Epipremnum aureum, – поясняет Флёр, когда растение опоясывает мое предплечье, – более известный как плющ дьявола. Его практически невозможно уничтожить. – Ее пустой взгляд скользит к моему горлу, а растение тем временем обвивается вокруг сгиба моего локтя. – Его листья в форме сердца остаются зелеными, вырастая до удивительной длины, даже когда оно содержится в темноте. Этот вид карабкается, цепляясь за разные поверхности, – продолжает она. – Известны случаи, когда плющ заполонял собой лесную подстилку целиком, удушая всю экосистему. А его листья только кажутся безобидными, но это обман: на самом деле они смертельно опасны для более слабых видов. Так что, – добавляет Флёр с угрожающей улыбкой, – ему не нужно, чтобы ты им командовал. Оно вполне способно повесить тебя, задушить или вызвать тошноту, как с твоего согласия и при твоем участии, так и без него.
Горшок оказался уже на краю стола. Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он опрокинулся и, ударившись об пол, разбился, рассыпав землю на ковер. Корни растения упрямо свисают с моей руки. Усиливая хватку, оно подтягивается по моему плечу, оказываясь в опасной близости от горла.
Когда в попытке отбиться от лозы я отпускаю Флёр, прядь ее волос зацепляется за мои наручные часы, и розовый локон отрывается, заставляя ее вскрикнуть.
Освободившись от плюща, я бросаю его вместе с корнями на стол.
– Твое дурацкое представление отняло у нас уйму времени. У меня здесь больше нет растений. Теперь придется послать Ликсу в галерею за другим.
– Другое не понадобится.
С раздраженным вздохом Флёр опускается на колени, собирая землю в треснувший горшок.
– Что ты делаешь?
– Исправляю урон.
– Тут уже нечего исправлять. Растение мертво.
– Оно не мертво, – огрызается она, осторожно опуская обвисшую лозу обратно в землю. – Если бы ты мог это почувствовать, то не болтал бы сейчас глупости.
– Ты продолжаешь говорить так, будто я знаю, что все это значит!
– Дело в сочувствии, Дуг! – Она вскакивает на ноги, и ее голос взлетает на несколько октав. – Основная человеческая способность – разделять чужие чувства! Но очевидно, это ниже твоего достоинства, поскольку ты слишком занят игрой в бога и отречением от собственной человечности!
– Ни во что я не играю!
– Разве? Так докажи это! – Она указывает на разбитый горшок, с вызовом вздергивая подбородок. – Почини что-нибудь.
Я встаю с дивана, борясь с желанием придушить ее.
– Если бы я мог это сделать, мы не вели бы этот разговор.
– А ведь ты можешь, – говорит она, тыча пальцем мне в грудь. – Гея наделила тебя такой силой, когда сделала Стражем. Умение сокрыто внутри тебя вне зависимости от того, пользуешься ты им или нет.
– Оно не желает со мной сотрудничать, это умение!
Отвернувшись от Флёр, я ухожу в другой конец комнаты, испытывая отвращение к вспышке любопытства в ее глазах. Массируя грудь, взорвавшуюся болью в том месте, куда она ткнула меня пальцем, я достаю из кармана телефон, чтобы позвонить Ликсу.
– Даже если ты распорядишься доставить в эту комнату тысячу растений, итог будет один: ты лишь убьешь их все, – раздраженно говорит Флёр. – Ты никогда не научишься управлять магией таким образом. Природа магии земли созидательна, а не разрушительна. Это не то же самое, что огонь. Она реагирует не так, как вода или ветер. Постижение магии земли ничем не напоминает сражение.
С силой втянув носом воздух, Флёр смотрит на разбитый горшок и опускает руки вдоль тела. В ее глазах снова появляется уже знакомый мне отрешенный взгляд, и они медленно закрываются.
В комнате потрескивает магия. Я опускаю телефон и осторожно возвращаюсь на диван, видя, что плющ начинает шевелиться. Флёр ахает. От боли и сосредоточенности у нее щиплет глаза, а растение тем временем выпрямляется в черепках, зарывается корнями в почву. На его стебле появляются крошечные шишечки, из которых разворачиваются яркие новые листья, переваливающиеся через край горшка. Я хватаю Флёр за руку, видя, что стебли снова ползут ко мне.
– Довольно.
Плющ замирает, а Флёр с трудом разлепляет отяжелевшие веки и опускается на диван, опустошенная и потрясенная. Ее рука выскальзывает из моей хватки.
– Зачем ты это сделала? Растение выдернули из горшка. Я порвал его стебель, когда освобождался из его хватки. К чему прикладывать усилия, пытаясь исправить подобное?
Флёр встряхивает руками и массирует их, чтобы избавиться от призрачной боли в мышцах.
– Ты не можешь что-то исправить, не признав сначала, что оно сломано. Прежде чем научишься исцелять боль, ты должен быть готов почувствовать ее, будь то твоя собственная или чья-то еще. – При виде непонимающего выражения моего лица она поднимает бровь. – Сила Геи основывалась на конфликтах и доминировании. Ее сила коренилась в синергии… то есть во