Это, мне думается, есть пробный камень подлинного мистического опыта, доказательство делом: именно потому что мы поняли всю ценность, бесконечную красоту пережитого, мы готовы утратить это переживание, чтобы дать возможность другим, пусть даже только одному человеку, услышать о нем и пуститься на его поиски. Любая другая форма мистического опыта – подделка, а здесь в центре – сам человек, и глубина подобного опыта ограничена этой чертой.
Я не имею в виду подлинную глубину человека – глубина его сердца так велика, что только Сам Бог может по-настоящему ее заполнить. Я говорю о мелочности эгоцентризма, узости, ограниченности самости. А это значит, что все в жизни, любое физическое, эмоциональное или умственное переживание, которое мы стараемся удержать, ухватить, не выпустить, – все это грех и ошибка. Это промах, потому что здесь мы в любом случае будем в убытке. Потому что то, чем мы обладаем для себя, для собственной пользы, делает нас не богаче, а беднее.
Если хотите, могу дать вам пример, и прошу прощения, что мои примеры так мало возвышенны – они в мой масштаб. Посмотрите, что случается с тем, кто чем-то обладает, удерживает что-то. Предположим, у вас есть драгоценная золотая монета. Вы зажали ее в руке и обладаете этой драгоценностью, думая, что вы богаты. Нет! У вас есть золотой, но руку вы потеряли, потому что больше не можете ей пользоваться. Что вы можете сделать рукой? Можно, конечно, разжать руку, тогда вы богаты. Но если вам не повезло и у вас два золотых, по одному в каждой руке, то вы точно ребенок, родившийся безруким.
Есть на эту тему один персидский рассказ, мне кажется, очень убедительный. Богатый человек возвращается из путешествия ободранный как липка, лишившись всего, с чем он уезжал. Его друзья с удивлением спрашивают, что случилось. «На меня напали разбойники», – отвечает он им. «Но разве ты не мог защититься?» – продолжают удивляться они. «Как же мне было защищаться? – возмущается путник. – У меня были заняты руки – в одной пистолет, а в другой кинжал. Я не мог ничего сделать руками». Рассказ этот звучит нелепо, но он не нелепее того, что постоянно происходит с нами в жизни, когда ради обладания чем-то мы мельчаем. Это бывает с каждым, кто стремится обладать каким-либо переживанием, старается не отпустить его от себя. Это может быть переживание дружбы, переживание любви, переживание Бога, переживание искусства, все, что угодно: поскольку вы зажимаете его в руке, постольку вы становитесь его пленником, а не хозяином. Ведь если у вас в руке есть монета, фартинг или гульден, и вы разожмете один-два пальца, то сможете увидеть, что монета на месте. Но то же самое невозможно проделать с тем опытом, который мы называем мистическим, – в руке ничего не будет, только сама зажатая рука, и вы остаетесь ни с чем: нет ни опыта, ни сокровища, ни руки.
Я думаю, это очень важно понять, потому что грех – всегда ошибка в расчетах, самость – всегда неправильный расчет. Любые пути обладания чем-то ошибочны. В итоге мы не обладаем ничем и теряем даже то, что, как нам казалось, имели.
Подлинный мистицизм – это не бесконечное лакание сливок. Это не непрерывно длящееся удовольствие. Для настоящего мистического опыта характерна, во-первых, подлинность переживания, то, что оно не было создано искусственным путем, что нечто действительно произошло в контексте взаимоотношений человека. Это произошло, а не было произведено человеческим усилием. А во-вторых, это переживание таково, что его не передать описательно. Мистика, мистицизм – сами слова происходят от греческого корня, который означает «быть в молчании», «лишиться дара речи». Мистическое находится за пределами рационального описания, не может быть передано от одного к другому рациональным способом. Но им можно поделиться иным путем. По опыту святого Макария, когда вы познали, что Бог есть любовь, вы можете передавать это знание путем искренней, самоотверженной, жертвенной любви. Этот опыт – пусть не самую суть – возможно передавать через образ жизни, являющий любовь в действии.
Так что если мы хотим вести жизнь, в которой есть место мистике, начать надо с другого конца. Надо признать, что обращенность на себя, самость приведут нас к тому, что мы измельчаем, к тому, что мы станем закрытыми, и ничто не сможет помочь нам вырасти и вместить что-то большее нашего собственного ничтожного, маленького «я».
Осознание этого – само по себе целая программа, потому что научиться освобождать себя от самости ради того, чтобы вырасти в меру потока жизни, его ширины и глубины, – это тяжелый труд. Всякий, кто хочет узнать что бы то ни было о мистической жизни, должен начать с этого: обнаружить, что есть вещи более великие, чем он сам, и что отношения с великим всегда начинаются с поклонения – акта поклонения, когда мы признаем подлинную и великую ценность того, что превосходит нас, и готовы этому служить. Мальчики, юноши моего поколения не раз слышали это в детстве в такой формулировке: твоя жизнь сама по себе не представляет интереса и ценности, она приобретет ценность только в меру того, за что ты готов ее отдать.
Ради чего ты готов жить и за что готов умереть – вот мера и ценность твоей жизни, вот подлинно мистический или аскетический подход, который может привести к подлинному мистическому опыту.
Я выступаю здесь не с проповедью и не с призывом. Но, я думаю, каждый, кто хочет жить, должен научиться этому самоотречению, чтобы перерасти себя и достичь более широкой и глубокой приобщенности к жизни в ее полноте. Для верующего эта полная жизнь включает видимое и невидимое. Она включает в себя и молитву, и человеческие взаимоотношения. Пока мы не научились тому, что жизнь – это не плоская схема, заключенная в двух измерениях времени и пространства, что у нее есть третье измерение – вечности и безмерности, мы будем сводить ее только к внешнему и осязаемому. Даже в наших человеческих взаимоотношениях все будет сводиться к зримому и ощутимому, сколь глубокими бы мы ни полагали отношения с теми, кто нас окружает. Мы всегда будем упускать то единственно ценное, что может дать нам непреходящий мистический опыт. Это невидимый Ближний, Тот, Кто превосходит время и пространство, – Сам Господь Бог, Который основа всякого опыта, Кто вправе ожидать от нас всецелой преданности и может научить той жертвенной любви, которая даст нам способность, преодолев ограниченность и закрытость нашего существа, вырасти в меру вечности и безграничности.
Пилигримы и туристы, или Как попасть в авангард Царствия Небесного[29]
Прежде всего позвольте заметить, что сам я никогда не бывал в паломничестве, но в каком-то смысле вся моя жизнь – это жизнь паломника. Я родился перед Первой мировой войной в Швейцарии, поскольку мой отец состоял на дипломатической службе. Немного пожил в России, а потом отца направили на Восток, так что мое раннее детство прошло на территории нынешнего Ирана, которая тогда называлась Персия и была не похожа ни на что из того, что можно вообразить себе сегодня. До семи лет я ни разу не видел автомобиля и не ездил на поезде, до приезда на Запад никогда не пользовался электричеством. А потом началось настоящее долгое паломничество – не в религиозных целях, но ради выживания.
В 1920 году мы с родителями уехали из Персии и, пересекая горы Курдистана, спустились вниз по течению Тигра и Евфрата, потом на пароходе добрались до Индии, из Индии в Египет, а из Египта – о, из Египта мы должны были прибыть сюда, в Англию, но так и не доехали. Судно, на котором мы шли, было английским, но уже старым и к тому же изрядно потрепанным, так что в Гибралтаре оно развалилось, и нас высадили на берег. Часть наших вещей осталась на борту, и мы получили их лет через четырнадцать с извещением от британской таможни, что нам надлежит уплатить один фунт стерлингов за хранение и транспортировку багажа.
За это время наша семья побывала в Испании и во Франции, в Австрии и в Югославии. В Австрии я пошел в школу, а потом, в 1923 году, мы на 27 лет обосновались во Франции. В Париже я ходил в школу, потом поступил в университет, в Сорбонну, где получил научное образование, затем пошел на медицинский факультет. Медицинское образование я завершил в 1939 году и сразу попал хирургом во французскую армию, а позже работал врачом общей практики. В 1948 году я стал священником, и через три месяца после этого меня на два года отправили сюда. С тех пор прошел сорок один год, что еще раз подтверждает справедливость пословицы «Нет ничего более постоянного, чем временное».
Так что в некотором смысле я был если не паломником, то своего рода бродягой. Это не совсем одно и то же, и, на мой взгляд, необходимо различать паломника, бродягу и туриста. Бродяга меняет места, гонимый нуждой или просто потому, что не имеет корней. Он нигде не может обосноваться, он не способен приобщиться ни к одной культуре, не способен влиться ни в один народ.
Туриста влечет к путешествиям любопытство – оно может быть искренним, а может и пустым. Зачастую турист довольствуется лишь осмотром нового места в поисках непривычного, того, что восхищает новизной и экзотичностью. Вместо того чтобы смотреть вокруг глазами местных жителей, «туземцев», он смотрит со стороны, стремясь найти что-нибудь диковинное, любопытное и зафиксировать это на фотографиях или в записной книжке. Но все это время турист остается совершенно чужим этому месту, этим людям и их переживаниям.
Паломник, странник, пилигрим – это совсем иное. Во-первых, в Священном Писании говорится о том, что все мы странники на земле. Что это значит? То, что у нас есть отечество, но оно находится не здесь. Наше отечество – на небесах, наше место там, но здесь мы не просто бродяги или праздные наблюдатели, которым любопытно, что происходит на земле. Мы глубоко и живо участвуем в ее судьбе. У апостола Павла есть строки, которые в переводе доктора Моффата[30]