вера есть… уверенность в невидимом (Евр. И: 1). Именно в невидимом, часто настолько заслоненном от нас внешним знанием, что мы не можем различить его просто на вид, мы не можем посмотреть на человека и сказать: «Его жизнь, его слова, его вера – это откровение образа Божьего внутри него», но можем сказать лишь: «Да, вот пример страшно, чудовищно поврежденного образа Божьего».
Представьте себе, что вам дали, например, картину великого мастера, частично поврежденную из-за небрежности ее владельцев, из-за жизненных обстоятельств. Как бы вы к ней отнеслись? Разве вы могли бы сказать: «Ее незачем хранить, лучше я ее выброшу. То, что осталось в ней от Леонардо да Винчи, или Рафаэля, или Тернера, незачем хранить»? Отнюдь: с поврежденной картиной вы будете обращаться еще бережнее, чтобы сохранить то, что пока не утрачено, и, осмотрев картину, проникнувшись ее красотой, вы попытаетесь ее отреставрировать – разумеется, если вы художник. Еще можно отдать ее кому-нибудь, кто посмотрит, что осталось от первозданной красоты, и попытается восстановить то, что скрыто или разрушено. Также надо относиться и к каждому человеку. Это касается повседневной жизни, нашей семьи, друзей, окружения, коллег, но в первую очередь это касается тех чужих людей, которых мы встречаем во время своего земного странствия.
Я постоянно перемещался между разными цивилизациями, разными языками, разными культурами, разными укладами, традициями, и каждый раз мне приходилось заново приспосабливаться и оценивать свое положение. Ведь недостаточно просто сказать: они совершенно чужие, поэтому не имеют ко мне никакого отношения, но я изучу их настолько, чтобы взаимодействовать с ними и удобно сосуществовать. Нет, такое отношение – это не паломничество, это не отношение христианина, не отношение человека, который верит в других людей. Суть паломничества состоит в том, чтобы заглянуть глубоко-глубоко, в глубокой тишине, преодолевая страх перед тем, что может случиться в процессе выстраивания отношений, в процессе общения с конкретным человеком или группой людей. Вот человек, который во всех отношениях для меня чужой. Но что у нас есть общего? Как понять, какие между нами различия? Может быть, через осознание: мы различны только потому, что похожи? Эти слова могут показаться странными, но я имею в виду следующее: мы можем чувствовать себя отличными от другого человека только потому, что мы тоже люди. Мы не задаемся таким вопросом при виде лошади или свиньи – они просто существа другого рода. Но когда мы имеем дело с людьми, они могут быть нам совершенно чужими, и все же, призвав на помощь веру, мы можем увидеть в них людей. И тогда наше паломничество будет обогащать нас и, может быть, даже выручать тех, кого мы встретим на своем пути.
В конце я хочу сказать немного о ситуации в России. Когда я впервые приехал в Россию[32], открыто общаться с людьми было совершенно невозможно. Люди боялись. Годы спустя в разговоре с человеком, с которым мы сдружились, я спросил: «А почему ты ни разу не рассказывал мне об этом, когда мы познакомились?» Он ответил: «Я не знал, можно ли тебе доверять. Не то чтобы я боялся, что ты сознательно меня предашь, но ты не представляешь, какую опасность таит то, что кто-то сболтнет лишнее, ляпнет что-нибудь такое, чего не следует говорить». Я понимал, что он имеет в виду. Я три года участвовал во французском движении Сопротивления и знал, каково это – оказаться в такой ситуации, но в России-то люди к тому времени находились в этом положении уже лет сорок-пятьдесят. Конечно, я не представлял, как одно слово, одно замечание, оброненное не в том месте, в присутствии не того человека, может стать элементом мозаики, как оно может встать на нужное место и раскрыть полную картину, которую стремилась увидеть полиция, враги. Таким было первое впечатление.
У меня в Москве остались две двоюродные сестры со своими семьями. Расскажу вам вкратце о нашей первой встрече. В свой первый приезд я хотел их найти. Я наводил справки, но никак не мог выяснить, где они находятся, и тут мне пришло в голову, что поскольку их отцом был русский композитор Скрябин – моя мать была его сестрой, а в Москве есть музей Скрябина, то, может быть, их можно встретить там. Я отправился в музей вместе с одним московским священником.
В зал вошла женщина, и я сразу узнал в ней свою двоюродную сестру, так похожа она была на мою мать. Она стала показывать нам экспонаты, и, поскольку я больше интересовался семейными фотографиями, чем ее рассказом, она начала поглядывать на меня с подозрением: «Уж не собирается ли он что-нибудь украсть?» Потом она сказала посетителям: «За этим роялем Скрябин написал свои лучшие произведения», и все прямо приклеились к этому роялю – а вдруг он сейчас заиграет сам собой? Женщина отошла в другой конец зала, я подошел к ней и спросил: «Вас интересуют вещи, принадлежавшие Скрябину?» Она ответила: «Разумеется». – «Хорошо, в следующий свой приезд привезу вам то, что у меня есть». – «А что у вас может быть такого, о чем бы я не знала? Кто вы?» Я объяснил, что Скрябин оставил несколько своих вещей своему отцу – моему деду. Мы пошли дальше, и потом, улучив спокойную минуту, она спросила, чей я сын. А потом проговорила: «Мне надо идти к группе». Она отошла, а священник, который сопровождал меня, сказал: «Смотрите, если ей опасно с вами встречаться, в ближайшие пять минут она не вернется, так что засекаем время».
Она не пришла.
Я встретился с ней год спустя, и она сказала, что точно так же засекла тогда пять минут. Но только она засекла время в конце коридора, а мы в начале – поэтому у нас получилось расхождение на тридцать секунд – и мы с ней разминулись на эти самые тридцать секунд.
Это должно дать вам некоторое представление о том, какой была обстановка, если человек мог так бояться признать, что состоит в родстве с таким-то или такой-то.
Потом стало проще. У меня сложились отношения с некоторыми людьми, и они пригласили меня вести подпольные встречи. Но в первый же раз нас поймали. Мы попросили организовать встречу одного человека, в котором все были совершенно уверены, он был самым надежным на свете. В тот же вечер в руках КГБ оказалась магнитофонная запись моего выступления и дискуссии, и всех присутствовавших вызвали на допрос и потребовали у них отчета обо всем, что они слышали.
Сегодня это уже не проблема. Люди могут общаться друг с другом, общаться даже в присутствии других – что в прошлом было невозможно, и говорить то, о чем раньше боялись даже думать. Два года назад на Поместном Соборе Русской Православной Церкви говорились такие слова, которые никто не осмеливался сказать друг другу даже в укромном уголке своей комнаты. В этом состоит новое положение вещей. Можно говорить, можно общаться друг с другом, выражать свое мнение, выражать неодобрение, выражать надежду – и не только в узком кругу людей, которым по умолчанию доверяешь, поскольку они подвергаются такой же опасности, но и при ком угодно, не только при людях церковных, но и при посторонних. У нас прошла конференция по истории духовности, и на ней присутствовали члены Академии наук. Они говорили так же открыто, как и верующие, и верующие тоже говорили совершенно открыто в их присутствии. Вот что получилось благодаря гласности.
Но со всем этим связаны реальные и очень серьезные проблемы. И главная проблема для Церкви состоит в том, что за семьдесят лет тоталитарной диктатуры люди разучились принимать решения и делать выбор. Ко мне подходили священники, епископы, миряне и далекие от Церкви академики и просили: «Пожалуйста, научите нас, дайте нам инструкцию о том, как делать выбор и как принимать решения, – мы не знаем, как это делается. Мы всегда ждали указаний». И я говорил: «Не могу. Если я дам вам инструкцию, это тоже будет разновидность диктатуры». Это основная проблема, с которой в России сталкиваются сейчас все.
Есть и еще одна проблема: как только людям говорят, что они вольны действовать сообразно своим убеждениям, желаниям, устремлениям, обязательно возникает конфликт устремлений, желаний и даже убеждений. Кроме того, существует опасность анархии, опасность того, что кто-нибудь будет пытаться сделать что-нибудь правильное, но не подходящее ближнему. А как вы знаете, умение слушать другого, говорить правду с любовью, слушать с желанием услышать и понять и говорить с желанием прийти к единому мнению – не к такому мнению, которое основано на компромиссе, достигнутом демократическим путем, а к такому, которое апостол Павел называет «иметь ум Христов», – приходит лишь после долгого и усердного упражнения, и в этом заключается сегодня серьезная проблема для Церкви.
Настало время, когда можно беспрепятственно ездить, смотреть, говорить и слышать правду, но в жизни Церкви остается напряженность. Хотя есть и поиск, и дай нам Бог научиться достаточно быстро достигать подлинного единства ума, подлинного единства духа. Оно существует в Церкви, в богослужениях, оно существует между людьми, принадлежащими к одной культурной, образовательной или даже социальной группе, – но между группами пролегает целая пропасть. На одном краю – интеллигенция, на другом – совсем простые люди, у которых нет никакого образования в том, что касается их веры. Есть люди, познавшие Бога через откровение, знающие, что Бог есть. Если спросить их: «Откуда вы знаете, что Бог есть?», они ответят словами одного бывшего атеиста[33], который лет пятьдесят назад написал книгу «Бог существует, я Его встретил». Есть такой тип людей. А есть люди, которые изучают Писание, читают книги духовных писателей и задаются вопросами о проблемах современного мышления в связи с Писанием. Есть университетские профессора, величайшие умы научного мира, которые встретили Бога и размышляют над проблемой соотнесения веры в Бога и научного мировоззрения. И эти два понятия недостаточно просто отделить друг от друга, сказав: «Бог – это объект поклонения, а наука – объект познания». Эти люди стремятся приобщиться и тому и другому опыту и достичь гармоничного понимания Бога – как Бога, Который является не только главной тайной жизни, истины и пути, но и проявляется в творении, в исканиях человека, в исторических трагедиях и в таинственной глубине тварного мира.