Отношения – это нечто гораздо более глубокое и непосредственное; они могут выражаться в словах, в поведении или в молчании, и все эти три аспекта существуют одновременно. Если у вас есть друг, которого вы уважаете, которого вы любите, вы не можете делать того, что будет его обижать, унижать, оскорблять. Нужно либо признать, что никакой дружбы нет, либо прочувствовать, что дружба основана на верности, а верность означает гармонию между людьми. Поэтому нельзя научиться молиться, не пытаясь достичь гармонии с Богом, Которому молишься. Не может быть молитвы без усилия к достижению гармонии. Я говорю именно усилие, а не сама гармония, потому что гармония в конечном итоге равнозначна безгрешности. Нам нужно приложить усилие, чтобы стать верными Богу как другу, рассказать Ему о своих слабостях, надеждах, о том, что правильно и что неправильно, – а потом уже говорить о чем-то еще. И еще нужно научиться молчать. Знаете, самые глубокие отношения между друзьями можно измерить по их умению вместе молчать. […] Так молитва становится чем-то глубоким, становится единением, становится отношениями.
– Умение хранить молчание – это довольно распространенная и универсальная практика, но умение находиться в совершенном покое – это то, что требует огромной духовной зрелости. Я не пытаюсь оценить вашу зрелость, но давайте сравним себя с великими святыми, которые бывали настолько поглощены Божественным присутствием, что перед Ним умолкала всякая мысль. В этом все дело. В жизни большинства из нас бывают мгновения, когда мы ощущаем присутствие Бога. В такие мгновения это присутствие овладевает нами, можно сказать, переполняет нас. В эти мгновения мы не смотрим на себя со стороны, не следуем, так сказать, движениям своего ума и своих чувств – только находимся в присутствии Бога. Именно о таком опыте говорится в трудах многих святых.
А затем это мгновение проходит, мы снова оказываемся наедине с собой, но кое-что остается с нами. Само состояние уже ушло – но остается уверенность в том, что оно было и что оно что-то в нас изменило. И конечно, остается томление, желание вновь вернуться в тот опыт. Мы не можем усилием вернуть себя в Божие присутствие. Наши отношения с Богом так же свободны, как отношения между людьми. Мы не можем навязать свое общество другому человеку. Конечно, можно постучать в дверь, войти, сесть у кого-то в комнате и надоедать своим присутствием, но невозможно силком создать такие отношения, когда двое стремятся быть вместе. Поэтому мы должны быть готовы к тому, что Бог свободно приходит и свободно уходит. Это не значит, что мы Ему безразличны. У святого Макария Египетского есть прекрасное высказывание о том, что, когда Бог видит сердце человека, готовое Его принять, Он приходит, и тогда человек забывает все – землю, небо, себя самого – кроме того, что он полностью погружен в опыт приобщения Богу. Но Бог любит не только тех, кто на такое способен, Он любит и тех, кто еще этому не научился. Поэтому Он отступает и посылает человека, пережившего подобный опыт, поделиться с другими своей уверенностью, что такое случается. Не нужно роптать на Бога за то, что Он дает нам пережить этот потрясающий опыт только раз и предоставляет жить им всю жизнь.
С другой стороны, если человек жаждет встречи с Богом и стремится к молчанию, можно сделать следующее. Наш ум – если только он не в руке Бога – всегда находится в действии, в большей или меньшей степени. Но мы можем, так сказать, войти в присутствие Божие верой, то есть сказать себе: «Я сейчас в присутствии Бога. Я не ощущаю Его присутствия, но Он ощущает мое. А я постараюсь помолчать и просто напоминать себе об этом присутствии». Вот для чего и на Западе, и на Востоке читали короткие молитвы, такие как «Господи, помилуй!» или Иисусову молитву, или строки из псалмов. Не просто потому, что если повторить молитву много раз, это будет для Бога убедительнее. Но можно использовать слова «Господи, помилуй!» или «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!» или строку из псалма – все то, что использовалось на протяжении всей истории, – как некую фоновую музыку, как то, что заставляет ум сосредоточиться на Боге, что благодаря своему однообразию, краткости и простоте не дает углубляться в слова и думать, думать, думать, вместо того чтобы просто быть. Знаете, если просто пребывать в тишине и повторять «Господи, помилуй! Господи, помилуй!», не задаваясь вопросами о том, что значит слово «Господи», что значит «помилуй», зачем я это делаю, – ум сосредотачивается на одном предмете, точнее, на Личности. И в какой-то момент вы можете обнаружить, что находитесь в присутствии Бога, осознаете, что Он где-то здесь. Вы вдруг поймете, что все еще повторяете слова молитвы, но они как бы звучат издалека, а действительностью для вас стало Его присутствие.
Не думаю, что можно просто сказать: «Я остановлю свои мысли, и все». Должна быть какая-то поддержка. Знаете, это чем-то похоже на то, как озорные мальчишки катаются по паркету. Нужно немножко пробежать – потом скользить. Когда перестаешь скользить – нужно снова немножко пробежать. Вот так же когда вы произносите «Господи, помилуй!», это начинает удерживать вас в уме Божием – и тогда получается «скольжение». А когда чувствуете, что останавливаетесь, – снова повторяете эти слова.
– Я думаю, что у нежелания молиться по меньшей мере две причины. Иногда мы заставляем себя молиться больше, чем можем, и тогда происходит пресыщение – мы уже не можем слышать ни слова «Бог», ни слова «молитва», ни слов из молитв, потому что они нам до смерти надоели. Если мы, так скажем, по неопытности переусердствовали, нужно дать себе отдых, передышку, сказать Богу: «Господи, я люблю Тебя, я уважаю Тебя, но я уже не могу произносить этих слов, слов, слов…»
А может быть, мы достигли какого-то рубежа, какого-то предела своих теперешних возможностей и, пока не сделаем следующего шага – не сможем вызвать в своем сердце ни капли чувств, ни капли эмоций. Это совсем другая ситуация. В первом случае, когда мы, что называется, «переели», нужно вспомнить совет святителя Иоанна Златоуста: молись только до тех пор, пока все еще хочется помолиться.
Когда я был маленьким, меня учили: когда ешь, остановись до того, как почувствуешь, что объелся, сбереги немного голода на следующий раз. Так говорит и святой Иоанн Златоуст: когда почувствуешь, что твое рвение, твое воодушевление ослабевает, перестань молиться и займись чем-нибудь другим – поработай руками, прогуляйся, полностью перемени занятие, а затем возвращайся к чему-то более духовному, читай или размышляй, и если в какое-то мгновение желание молиться снова затеплится, подожди, пока оно разгорится.
Те из вас, кто был скаутом и кого учили разжигать костер, наверное, знают: если накидывать дрова в огонь, который еще не разгорелся, он просто потухнет. Так и с молитвой: если в вас есть лишь искорка желания, не наваливайте сверху «охапку» молитв, потому что это убьет желание. Раздувайте его потихоньку, скажите одно слово, помолчите и дайте пламени разгореться. Когда захотите дальше молиться – молитесь. Вот пример из жития святого Симеона Нового Богослова. Когда он был мальчиком, юношей – тогда его звали Георгием, – он отправился в Константинополь к духовному учителю и спросил его: «Я верю в Бога и хотел бы научиться молитве, но не знаю, как это сделать. С чего начать?» И тот ответил: «Я дам тебе простое молитвенное правило. Читай эти молитвы каждый день со всем вниманием. Если по их прочтении в тебе возгорится дух молитвы и ты захочешь дольше говорить с Богом, так и сделай. Если нет – больше этого правила не молись». Вот такой пример.
Теперь скажу о тех ситуациях, когда не хочется молиться не из-за «переедания». Знаете, можно молиться по движению души, от живого чувства – или же по убеждению. В своих отношениях с людьми мы всегда живем на этих двух уровнях. Бывают минуты, когда сердце наше переполняет любовь, нежность, радость, и мы изливаем это на других. А бывает, что и тело, и душа наши устали, но это не мешает нам поступать правильно. Нельзя рассчитывать только на чувства как меру своего внутреннего состояния. Например, вы работали целый день на огороде или в поле, занимались каким-то физическим трудом. Возвращаетесь домой, а мама или кто-то другой говорит: «Скажи, ты любишь меня так же нежно, как вчера?» Если ответить честно, ответ будет примерно такой: «Прости, все, что я сейчас чувствую, – это боль в спине». Но это не значит, что вы не любите человека, просто в эту минуту вы не можете в полной мере это чувство испытать – однако знаете, что эта любовь в вас есть, и поступаете соответственно. Точно также бывают минуты, когда мы молимся по убеждению, потому что не можем молиться из глубины своих чувств. Даже когда внутри все будто бы мертво, можно сказать: «И все же я верю в Бога, уважаю Его, люблю Его, и я могу сказать о своей любви, уважении и вере, потому что внутри они есть – что бы я ни чувствовал». Чего нельзя делать – так это лгать Богу, говорить Ему неправду. Но бывают минуты, когда все, на что мы способны, – это действовать по убеждению. Так люди поступают в очень многих ситуациях, когда они физически или умственно истощены. Бывают минуты, когда мы чувствуем сострадание. Но, право, люди, которым нужна помощь, не могут ждать, пока в нас возгорится это чувство. Я был врачом, и если бы людям приходилось ждать, пока меня начнет переполнять сострадание, чтобы я начал их лечить, – им бы пришлось ждать очень долго.
Но и действуя по убеждению, нужно быть осмотрительным, чтобы не довести себя до того, о чем я говорил в первом примере, чтобы слова молитвы– не Бог, а именно слова – не приелись до такой степени, что больше уже не сможешь молиться – даже когда чувства вернутся.
О поклонении: кому и зачем[45]
Первая беседа
Поклонение начинается с выбора. В словаре, куда я всегда заглядываю, когда не знаю значения английских слов, я прочел, что в английском языке слово «поклонение» (worship) происходит от слова «ценность» (worth). Поклонение начинается, когда человек понимает, что такое высшая ценность, что есть то самое важное, с чем можно себя идентифицировать, чему можно служить и поклоняться. Первый вопрос, который я задаю себе и всякому, кто обращается ко мне за советом по поводу поклонения Богу и молитвы: «В чем для вас заключается высшая ценность? Кого или что вы считаете для себя самым важным?» Иногда на более позднем этапе беседы появляется вопрос: «Есть ли у вас Бог, Которому вы можете поклоняться и молиться?» Поклонение – это не повторение чужих молитв, не возгласы и вопли в пустые небеса.
Так что это первый и очень важный вопрос, который надо задавать себе снова и снова, потому что время идет, мы становимся более зрелыми – или, как в моем случае, подползает старость, – и нам следует все время задаваться вопросом о том, Кто есть Бог, с Которым я строю отношения? Что Он на самом деле значит в моей жизни? На каком уровне я могу с Ним общаться? Потому что в любых взаимоотношениях – с женой, или родителями, или детьми, или друзьями, или посторонними – характер отношений определяет и характер беседы, непосредственного общения друг с другом. Это очень важно, я убежден, что мы должны постоянно подвергать переоценке нашу позицию, наши знания о Боге, то, как мы к Нему относимся, каков Он в наших глазах, насколько мы готовы считать Его высшей ценностью в своей жизни.
Но это важно для нас и в отношении людей, вверенных нашему попечению, потому что если люди будут задавать нам вопросы о поклонении Богу, о молитве и мы будем пытаться предлагать им способы и методы молитвы, а им при этом не к кому обращаться – это ужасно, и зачастую дело заканчивается глубоким разочарованием. Это все равно что велеть кому-то сесть перед пустым стулом и разговаривать с отсутствующим человеком.
А ведь на самом деле очень многие люди молятся именно так, на авось: а вдруг есть кто-нибудь, кто может их услышать? Но нельзя иметь глубоких подлинных отношений с тем, кого не знаешь, кто, возможно, даже не существует или не обращает на тебя внимания, кому, возможно, нет до тебя никакого дела. Так что это очень важный момент: богопоклонение начинается с вопроса о значимости Бога – во-первых, в моем понимании и, во-вторых, в моей жизни. И эти две вещи не полностью совпадают, поскольку вполне можно испытывать к Богу теплые и нежные чувства в моменты отдохновения, пока нет никаких особых проблем, и чувствовать отчуждение, оказавшись лицом к лицу с бедой.
Это относится и к нашим отношениям с людьми. Как легко поддерживать свободные отношения, основанные на приязни и интересе, с человеком, который не доставляет никаких хлопот, и как все меняется, когда человек внезапно оказывается совсем другим, когда он начинает спорить с нами или оскорблять нас, – иногда мы даже чувствуем себя преданными теми, в чьей дружбе были так уверены. Это, конечно, крайняя ситуация, но, мне кажется, никто не может сказать или вообразить, будто является достаточно зрелым, если он не способен не только по-настоящему любить своих врагов, но и с любовью принимать предающего его человека. Вспомните, когда Иуда пришел в Гефсиманский сад, Христос обратился к нему со словами: «Друг, для чего ты пришел?» Друг… А ведь «друг» – это очень теплое слово.
Так что первый вопрос: «Кто есть Бог в моей жизни?» И ответ на него предполагает целый ряд вещей, которые не являются сами по себе молитвой или, по крайней мере, не формулируются словами. В ответе на него скрыта целая жизнь. Жизнь на основе верности, верной дружбы и послушания, понимаемого не как покорность или порабощение, но как желание и способность слушать, поскольку английское слово «слушаться» (obey) происходит от латинского корня, который означает «выслушивать», а не просто соглашаться, чтобы тобой командовали.
Итак, что для меня является поклонением Богу? Есть ли у меня хоть малейшее желание встретить Бога, или это для меня обязанность? Я молюсь утром и вечером потому, что это мой долг христианина? Или потому, что я как священнослужитель не могу не делать то, чему учу других? Или же я весь день жду момента, когда смогу остаться с Богом наедине, лицом к лицу, с радостью, которую испытываешь, приходя домой после трудного дня и встречая самых любимых людей – мать, или жену, или детей – людей, которые имеют в нашей жизни самое большое значение?
Мне вспоминается история одного французского святого XIX века, Жана Батиста Вианнея, «кюре из Арса». Он был очень простым человеком, малообразованным, но исполненным Божьей благодати. Некоторые из его собратьев смеялись над ним, над его простодушием, некоторые считали, что из-за недостатка богословских знаний он не может занимать свое место, и даже обращались к епископу, говоря, что этот священник совершенно необразованный. На что епископ им ответил: «Меня не волнует, насколько он просвещен, – я знаю, что он просветлен». Кстати, такими должны быть и мы по отношению к Богу и по отношению к окружающим нас людям, потому что им поможет не наша образованность, а те свет и тепло, которые могут исходить от нас, которые будут изливаться на людей через нашу сущность – не столько через наши дела, сколько через наши слова. Ведь можно быть очень внимательным и милосердным к людям, оставаясь при этом в душе совершенно холодным.
Но вернемся к кюре из Арса – он был приходским священником в крохотной деревушке недалеко от французского города Лион и постоянно видел в храме старого крестьянина, просиживающего там часами. Однажды Вианней спросил его: «Что ты здесь делаешь, сидя целыми часами? Четок не перебираешь, молитв не шепчешь, просто сидишь: чем ты занят?» И крестьянин ответил: «Я гляжу на Него, Он глядит на меня, и нам хорошо вместе».
Вот что такое Богопоклонение – это настоящие, подлинные отношения между человеческой душой и Богом. Старик ощущал эти минуты как моменты счастья, моменты полноты – не удовлетворения, но вырастания в полную меру себя на пути к полной мере Христа. Он не читал никаких особенных молитв, но находился в присутствии Бога – и в этом состоит подлинное Богопоклонение. Печально сознавать, что кто-то, приходя в храм, думает: «Хорошо хоть это займет не больше сорока минут». А как было бы чудесно, если бы после долгого богослужения мы могли сказать: «Ну почему мы должны расставаться с Богом и друг с другом?!»
Много лет назад я был вожатым в юношеском лагере под Парижем, и как-то вечером несколько девочек и мальчиков подошли ко мне и сказали: «Мы заметили, что вы читаете вечерние молитвы. Можно нам прийти помолиться с вами?» Я ответил: «Да, конечно», а сам подумал: «Помолимся и посмотрим, как долго они смогут сохранять молитвенный настрой».
И когда они пришли, я прочитал вечернее правило, а потом перешел к другим молитвам. Представляете, они стояли со мной с одиннадцати часов вечера до пяти утра! Они не заметили, как пролетело время, потому что никогда раньше не сталкивались с такими молитвами, никогда не были в атмосфере малой группы людей, желающих вместе помолиться (хотя они ходили в храм и делали всякие благочестивые вещи). И это был их собственный выбор. Эта молитва была для них радостью, и они не заметили, как пролетело время.
Когда мы говорим, что почитаем Бога, поклоняемся Ему, значит ли это, что Бог является для нас источником радости? Жаждем ли мы проводить с Ним как можно больше времени? Испытываем ли мы эту жажду в течение всего дня, чувствуем ли мы, что бывают моменты, когда мы пребываем с Ним, а Он с нами, мы во Христе, и Христос в нас? Тогда мы через Него соединяемся со всей глубиной Божественной тайны Отца. И тогда Святой Дух говорит в нас воздыханиями неизреченными или ясными наставлениями о том, что во Христе мы можем называть Отцом Бога живого, непостижимого и недостижимого, Которого мы можем познавать через причастие и через общение. Бывают ли у нас в течение дня такие моменты? Или наша вера – это раз и навсегда принятая данность: я верующий и теперь занимаюсь своими делами – служу, проповедую, читаю, готовлюсь к лекциям, делаю все то, что должно быть плодами и цветами на дереве. Но само дерево-то подменяется всем этим! Как часто мы, священники, уподобляемся магазину, где продаются фрукты или овощи. Они лежат на прилавке, но уже не имеют связи с корнями. Если люди успевают купить их, пока они не начали увядать или гнить, – хорошо, но если люди приходят слишком поздно, им уже не достается свежих овощей и свежих фруктов. Способны ли мы всегда быть деревьями, полными соков, с которых каждый может сорвать плод или цветок? Пребываем ли мы в Боге? Когда мы не в Боге, то ни о каком поклонении не может быть и речи, мы тогда хуже язычников, потому что язычники хотя бы поклоняются лжебогам, а мы, теряя память о Господе, вообще не имеем Бога, Которому могли бы поклоняться. Когда я говорю «память», я не имею в виду воспоминание посредством разума – я имею в виду нечто более глубокое, что позволяет нам действовать, и мыслить, и говорить, и быть, пока оно есть в нас, а мы в нем.
Феофан Затворник, причисленный недавно к лику святых Поместным Собором Русской Православной Церкви, говорит, что наше переживание Бога должно быть как болячка в сердце, как чувство одиночества, которое испытывает дитя, оставшись одно в комнате. Нет ни опасности, ни проблем, но матери нет рядом, и возникает тоска – это и есть то, что нам надлежит ощущать. Или возьмем другой пример: если утром вы просматриваете почту и видите письмо, несущее вам радость, которая наполняет сердце, заставляет его петь и плясать от счастья, то это чувство озарит весь ваш день. Вам не придется напоминать себе о том, что вы получили такое-то письмо, – оно будет светить в вашем сердце, в вашем уме, оно будет заставлять сердце биться быстрее. Исполнив вас радости, ликования, это событие отразится на всех ваших делах, словах и мыслях. И наоборот, получение горькой вести омрачит болью весь день. То же должно происходить с нами и в отношении
Бога: весь день должен быть освещен Его светом или омрачен осознанием своей греховности (говоря самыми общими словами) или утраты Бога. Я потерял связь с Ним, где мне теперь Его искать? Как это сделать?
Я давно взял себе за правило всякий раз, когда теряю связь с Христом, пытаться ее восстановить. Пятнадцать лет своей жизни я проработал врачом, из них пять – военным врачом и пять – врачом общей практики. Если ко мне в кабинет входил пациент, а я ощущал потерю связи с Христом, я говорил пациенту: «Не знаю, верующий вы или нет, но мне необходимо помолиться. Если вы верующий – помолитесь со мной, если нет – посидите тихонько». Я вставал на колени перед иконой и молчал до тех пор, пока не начинал снова чувствовать присутствие Бога, а потом обращался к пришедшему и спрашивал: «На что вы жалуетесь?» Некоторые люди, вероятно, считали меня рехнувшимся, – среди тех, кто знает меня лучше, и то кое-кто так думает, – но некоторые осознавали, что им ни к чему бояться быть собой. Зачем? Он верующий, а я нет, или я верю во что-то свое. И это также придавало глубину и живость отношениям, которых иначе могло просто не быть. Поэтому очень важно восстанавливать ощущение присутствия Бога – будь оно сильным или слабым. Есть люди, как никто глубоко погруженные в Бога, а есть те, кто лишь коснулся края одежды Христа, – это не важно, важно не отпускать этот край, не терять этого присутствия, иначе мы становимся как рыбы, выброшенные на берег, – мы лишаемся самого смысла своего существования, нам нечего сказать другим – а что говорить, если мы сами не имеем Бога? Это совершенно реально. Я сейчас говорю не о каком-то сверхъестественном мистическом опыте, а просто о чувстве верности, принадлежности друг другу, совместном делании и пребывании в общности друг с другом.
Помню, как-то женщина, которая несколько лет ходила в наш храм, сказала мне: «Я не православная, и мой муж тоже. Когда мы приходим в храм, мы считаемся совсем посторонними, если не причащаемся во время литургии? Где наше место?» И я ответил ей так, как полагаю правильным: «Если во время богослужения вы погружены в молитву, погружены в Божественное присутствие, то вы участвуете в службе и даже в таинствах, потому что сами творите эту литургию. А если вы даже принадлежите к числу православных, но стоите, с нетерпением ожидая конца службы, то вы являетесь посторонними и не имеете к ней никакого отношения».
Помню одного русского офицера, который приходил в наш храм в Париже. Он был низкорослый и худой и мечтал безвылазно сидеть в пивной, а его жена была высокая и дородная и мечтала привести его в храм – и ей это удавалось. Во время богослужения он стоял позади нее и периодически начинал тянуть ее за юбку, приговаривая: «Ада, Ада, пошли домой, этот поповский парад никогда не кончится!» Думаю, считать его участником литургии в силу его принадлежности к православию было бы чересчур большой натяжкой. То же относится и к англиканам или членам Свободной церкви – в той мере, в которой мы пребываем в Боге и в поклонении Ему, мы принадлежим к Церкви. В противном случае мы стоим на ее задворках, находимся в том же положении, в котором в древности находились некрещеные или отлученные от причастия люди – им надлежало оставаться на крыльце, и внутрь храма их не пускали. И тогда даже если мы стоим в центре храма, мы находимся вовне, и мы должны осознавать это по отношению к себе и к другим, поскольку это большое искушение – считать, будто все, кто ходит в храм, поклоняются Богу. Думаю, вы не настолько наивны, чтобы не знать, что, например, в той же армии ходить в храм очень выгодно, потому что тогда можно получить освобождение от некоторых нарядов и упражнений, а стоять в храме совсем не так утомительно, как убираться в казармах.
Так что речь идет не просто обо всех, кто находится в храме, – однако каждый пришедший может получить весть. Какую? От кого? От священника, который служит в храме, от людей, которые в нем собрались. Только это будет зависеть от того, способны ли мы донести весть так, чтобы она звучала правдиво. И «донести» не значит «убедить с помощью слов». Может быть, вы помните отрывок из Евангелия от Иоанна, в котором Христос обращается к целой толпе, говоря, что кто не будет есть Плоть Его и пить Кровь Его, не будет иметь жизни – большинство не могли этого принять и ушли, и тогда Христос обратился к Своим ученикам: Не хотите ли и вы отойти? И Петр ответил: К кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни (см. Ин. 6: 47–69).
Что же это за «глаголы вечной жизни»? В Евангелии мы читаем, что Христос, говоря о вечной жизни, не описывает ее, не приводит никаких образов, не зовет в нее людей – Он говорит глаголами вечной жизни – словами, которые доходят до сердца и пробуждают его, оживляют ум и личность того, кто получил эту весть. Я не случайно использую слово «получил» – получил весть, получил измерение, которое являет собой жизнь вечную. В этом состоит наше предназначение, но, чтобы его выполнить, мы и сами должны иметь нечто общее с этой вестью. Я не имею в виду, что сейчас это у вас не так – но надо все время сохранять бдительность. Нельзя совершать богослужение, опираясь только на книгу, на текст и на то воздействие, которое они могут оказать на людей. Если эта весть не трогает меня, почему она должна трогать кого-то еще?
У святого Иоанна Лествичника есть отрывок, в котором он говорит, что слово Божие – как заостренная стрела, и она может пробить любой щит, но для того чтобы это случилось, нужен лук, тетива, руки и глаза. Так вот, мы призваны стать глазами, видящими, с кем мы говорим, луком, рукой лучника, спускающей тетиву. Но как же четко надо осознавать цель, ведь так часто, проповедуя ли, выступая ли с лекцией или делая что-либо еще, мы обращаемся к разуму человека, к его интеллекту, пытаясь передать информацию, знание.
Достигаем ли мы при этом его сердца? Говоря «сердце», я не имею в виду эмоции человека, я имею в виду самую его суть, откуда будут исходить настоящие чувства, настоящие мысли и настоящие дела. И слово «дела» здесь вполне уместно, поскольку молитва – да, хвала, поклонение Богу – да, вера – да, но ведь можно поклоняться Богу и в делах. Вы наверняка помните слова Христа: Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25: 40). И мы не имеем права воображать, будто дела могут заменить молитву, а молитва – дела.
В одном из своих рассказов русский писатель Соловьев описывает двух спорящих, и один говорит другому: «Не понимаю, почему вы, христиане, придаете такое значение делам. Разве недостаточно просто молиться?» А тот отвечает: «Не совсем. Очень верующие люди молятся перед едой, но ведь потом они садятся и едят». И на мой взгляд, это очень важный подход. Да, молиться, просить Бога дать нам, вам, мне свет понимания, решимость действовать правильно, дать нам теплое, горящее сердце, способное откликнуться на нужду, боль, страдание или радость, дать сильную волю и способность помочь – да, но потом – действовать! И если мы не начнем действовать, мы не сделаем того, что должны сделать. Потому что верность Богу, поклонение Ему предполагает действие в отношении окружающих (не говоря уже о самих себе), совершение того, что Он бы хотел от нас, или даже того, что Он Сам бы сделал, будучи во плоти. И это очень важно. Нельзя поклоняться Богу, если Он не воплощен. Мы поклоняемся живому Богу, Который стал настоящим Человеком и Который действовал и призывал нас действовать, жить по Евангелию, воплощать его во всем его богатстве, во всех его подробностях, жить так, чтобы каждая заповедь любви, сочувствия, понимания, истины была исполнена нами по отношению к другим людям и к себе самим, чтобы люди пришли к истинному поклонению – к восприятию Бога как высшего Владыки, Господа, Учителя, Друга, Который подал нам пример, чтобы мы ему следовали.
Последнее, что я хотел бы сказать по поводу поклонения, относится к молитвенному правилу – утреннему, вечернему, в течение дня. Смысл утренних молитв – в осознании того, что я восстаю ото сна так же, как Лазарь восстал из могилы в ответ на призыв Христа. Я сплю, и так же, как он, я беспомощен, я не воспринимаю себя и окружающий мир, и вдруг слышится глас: «Лазарь! иди вон!», и я начинаю осознавать Бога, себя, окружающий мир и наступивший день. Второе, о чем, на мой взгляд, нам следует помнить: этот день – это новый день, какого никогда-никогда раньше не было, он как огромная заснеженная равнина, без единого следа, и Господь говорит нам: «Вот этот день, девственно-чистый, незапятнанный, и тебе надлежит пройти весь этот огромный путь. Пусть твои шаги ведут в правильном направлении, не блуждай, не пачкай этот простор, оставь на нем лишь одну дорогу – на Небеса». С таким благоговением надлежит вступать в каждый день, а не стеная: «Ну вот, опять понедельник!» (или, как бывает у духовенства, «Ну вот, опять воскресенье!»).
Мы должны понять: все, что будет в этот день, можно принять как дар Божий. Каждому встреченному человеку, в каждой ситуации мы можем сделать добро или зло. Каждый встреченный нами, возможно, посланник Бога к нам, или мы можем стать посланником Бога для него. Как я слушаю, как я слышу, как я реагирую, как я взаимодействую с каждым? И потом, это совершенно не значит, что каждый человек будет нам приятен или что каждая ситуация будет хорошей. Разве мы призваны быть только в приятных местах? Разве мы должны создавать эдакое христианское гетто? Отнюдь, мы призваны стать светом мира, а свет должен быть там, где тьма темнее всего – чтобы рассеять эту тьму. Мы призваны быть солью, которая предотвращает тление, мы призваны быть людьми, которые знают истину и могут говорить ее с любовью. Мы те люди, которые должны жить, как жил Христос, на Его условиях, и любить, если потребуется, даже ценой своей жизни. Вот где мы и вот в чем наше призвание. А если спросить себя, что следует делать, когда у нас есть выбор?
На этот счет есть русский детский рассказ. В нем говорится о церковном иерархе, которому царь под страхом публичной порки велел за сутки найти ответ на три вопроса: «Какой момент самый важный в жизни? Какой человек самый важный на свете? Какое дело самое важное?» Иерарх размышлял, рылся в книгах, расспрашивал мудрецов из своего окружения, но так и не отыскал ответа. И вот он, печальный, возвращается домой, зная, что завтра его высекут, и даже копыта везущих его повозку лошадей словно выстукивают: «Завтра порка, завтра порка, завтра порка». И тут он натыкается на девочку, пасущую гусей. Девочка смотрит на него и спрашивает: «Почему ты такой грустный?» Он объясняет. «Что же тут сложного? – отвечает она. – Единственный важный момент в жизни – это настоящее время, потому что прошлое уже ушло, а будущее еще не наступило. Самый важный на свете человек – тот, с которым ты сейчас находишься. А самое важное дело – это сейчас для этого человека сделать самое лучшее, что можешь».
Если бы мы относились к жизни так же, мы могли бы действовать вместе с Богом, мы в любой момент могли бы сказать Ему: «Вот человек, вот ситуация, дай мне Твой взгляд, дай мне Твой слух, дай мне Твое сердце, позволь мне понять все так, как понимаешь Ты, и поступить так, как должно». Вот это было бы полноценным поклонением Богу. Не вычитыванием молитв – а поклонением Богу Живому.
– Недостаточно сказать: «Мне скучно с Тобой, Господи, но я посижу в Твоем присутствии». Думаю, тут можно сказать: «Я слаб, я устал, я ленюсь, у меня есть другие интересы, которые занимают мой ум и заполняют мое сердце. Но я знаю, Кто Ты, и я вхожу в Твое присутствие, потому что в глубине, под этим поверхностным слоем тумана, во мне есть реальность». Помню, когда мы с мамой переехали в эту страну, она сказала мне: «Жить в плохих погодных условиях невозможно, поэтому постановляю, что отныне погода всегда будет хорошей, потому что по ту сторону туч всегда голубое небо». Вот как можно ко всему относиться. Я знаю, что во мне скрыто священное пространство: от него меня отделяет туман и ничто больше.
– Я помню, лет сорок назад ко мне обратилась одна девушка. Она была из очень верующей и церковной семьи, и вот она мне сказала: «Я не знаю, что делать. Наступил Великий пост, приближается Пасха, родители заставляют нас всех причаститься на Пасху, но я не верю в Бога, я не верю в Христа, я не верю в таинства и чувствую, что участвовать в них было бы нечестно с моей стороны». Я ответил ей: «Не беспокойтесь – теперь, даже если вы придете, я не допущу вас к причастию, но давайте поговорим о вашей вере или неверии». Помню, мы беседовали с ней каждую пятницу в течение всего Великого поста, но так ни к чему и не пришли. Я не мог сказать ничего, что бы тронуло ее сердце. И однажды – это было в Страстную пятницу – я сказал ей: «Мне нечего сказать, пойдемте в часовню, я помолюсь, а вы просто постоите». Помню, я стоял и молился, точнее, спрашивал Бога: «Что мне делать?» И мне пришла в голову мысль. Я обернулся к этой девушке и спросил: «Вам действительно важно обрести Бога или это просто прихоть?» Она ответила: «Если я не смогу обрести Бога, то в жизни нет никакого смысла, жить незачем, и я не знаю, что тогда делать». Я вновь обратился к Богу со словами: «Вот что она говорит. Что делать?» Мне пришла в голову еще одна мысль, и я не стал в ней копаться, а просто принял ее и задал следующий вопрос: «Были бы вы готовы сделать то, что я вам скажу? Если да – обещаю, что не пройдет и года, как вы встретите Бога». Она отозвалась: «Да, но что?» Я ответил: «Не знаю». И так я продолжал выдвигать требования Богу, потому что это было Его чадо, Он отдал Свою жизнь за эту девушку. В итоге я повернулся к ней и сказал: «Завтра утром, в Великую Субботу, приходите причащаться, но перед причастием остановитесь у потира и скажите Богу: „Господи, Твоя Церковь оказалась бесполезной, Твои священники предали Тебя и меня, мои родные предали Тебя и меня, и теперь я требую у Тебя ответа, и если Ты не дашь мне его, то пусть это будет на Твоей совести"». Она возразила: «Нет, так я не могу. Если Бог существует, то это будет богохульство». Я ее заверил: «Это будет под мою ответственность». И она пришла. Она выполнила все условия и приняла причастие, а позже прислала мне записку со словами: «Не знаю, существует ли Бог, но совершенно уверена: то причастие, которое я получила, – это не хлеб и не вино, а нечто другое». Так началось ее обращение в веру. Но поворотным моментом стали ее слова, что, если она не обретет Бога, жизнь потеряет всякий смысл и что она готова для этого сделать все, что в ее силах.
Вторая беседа
Я завершил свою первую беседу рассказом о том, какой смысл начинать день с молитвы. Но наступает момент, когда день подходит к концу. Как быть с вечерней молитвой? Опять-таки, можно видеть в ней сугубо прикладное значение и зачитывать Богу тексты из молитвослова или отрывки из трудов святых. Но неужели мы больше ни на что не способны?
Я думаю, первое, что можно сделать, – и это не потребует слишком много времени, потому что на то, чтобы сделать что-либо хорошо, требуется не больше времени, чем чтобы сделать это плохо, – итак, первым делом следует предстать в тишине в присутствии Бога, успокоиться, осознать, что день закончился, что Господь рядом и что впереди ночь – сон и отдых от дневных забот. Мне думается, что лучше всего просто побыть в полной тишине и сказать: «Господь здесь, и я тоже», как говорил тот старый крестьянин. А потом, если не получается сосредоточиться, обрести открытость и тишину в Божественном присутствии, можно вспомнить перед Ним прошедший день, поблагодарить Его за жизнь, за все, что встретилось на нашем пути в течение этого дня, – я имею в виду не только приятные встречи и радостные события, а все, что позволило нам в течение этого дня поступить как посланники Христа, как народ Христов.
Но, разумеется, будет и обратное. Придется сказать: «Господи, я не отозвался на Твое присутствие, или на Твой призыв, или на крик о помощи, который слышал, или на нужду, которую видел; или еще хуже: я ответил на него плохо, отмахнулся от него, проявил холодность или – что хуже всего – ханжество. И стыжусь ли я этого?» Так можно исповедовать Богу все главные прегрешения этого дня и выразить свою благодарность за все хорошее. И в этот момент можно столкнуться с искушением. Если что-то было не так, то в каком-то смысле это проще: можно рассказать Богу, как мы печалимся о своем недостойном поведении с Ним и с окружающими. Но если все было хорошо, так легко возгордиться и возомнить: «Какой я молодец!» Что ж, это поправимо.
Некоторое время назад ко мне подошла девушка, присела на скамью с самым несчастным видом и сказала: «Батюшка, я грешница». Я ответил: «Ну да, я знаю, и что дальше?» – «Каждый раз, глядя в зеркало, я любуюсь своей красотой и вижу в этом тщеславие». Я посоветовал: «Ну так попытайтесь исцелить тщеславие благодарностью». – «Как это?» – «Посмотрите на себя в зеркало, рассмотрите каждую черточку на своем лице и всякий раз, когда будете видеть что-нибудь красивое, говорите: „Боже, благодарю Тебя за то, что Ты сотворил эту черту, наделил меня этой чертой". А когда поблагодарите Его за каждую красивую черточку, скажите: „Господи, прости меня за то, что на этом красивом лице у меня такое несчастное и уродливое выражение"».
Мне думается, мы можем это сделать – и духовенство, и миряне – безо всякого специального зеркала, просто подумав: «Да, это я сделал хорошо, Бог дал мне осознание, понимание, добрую волю, горячее сердце, случай и возможность. Бог дал мне все это. Как я Ему благодарен! Это не значит, будто я ничего не сделал, – я сделал, – но все необходимое для правильного поступка мне дал Бог.
Как я благодарен за то, что Он позволил мне стать Своим соработником, сделать это для Него, стать Его руками, Его ушами, Его присутствием». Приступы тщеславия можно одолеть, постепенно вытесняя их благодарностью, поскольку смирение для большинства из нас – это слишком трудно, но благодарность доступна нам в любой момент.
Сделав это, человек может перейти к вечернему молитвенному правилу. Большинство, а православные почти всегда станут читать его так, как оно сформулировано в молитвослове. Здесь необходимо научиться честности, преодолеть в себе набожность и заменить ее прямотой. Все молитвы, которые мы читаем, будь то псалмы или молитвы святых, были написаны не в кабинетных условиях, не как упражнение в словесности. В какой-то момент под давлением обстоятельств – внутренних или внешних – они вырвались из чьего-то сердца, как поток крови. Это был либо вопль ликования, либо вопль раскаяния, либо вопль горести. В тот момент они были подлинными. Теперь эти молитвы записаны на бумаге, но что мы можем сделать с ними? Можем ли мы всерьез вообразить, будто способны совершенно искренне день за днем читать молитвы, отражающие жизнь святых? В нашем молитвослове есть молитвы святого Иоанна Златоуста, святого Василия Великого и многих других святых. Могу ли я вообразить, будто способен полностью отождествить себя с кем-либо из них, с какой-либо из их молитв? Повторяю, полностью! Нет. И нет никакого смысла в том, чтобы читать Богу эти молитвы так, будто они исходят от меня, если они имеют со мной мало общего, а то и вовсе ничего. Это заблуждение – полагать, будто Богу просто нравятся псалмы и будто Ему приятно слышать, как я читаю их один за другим. Они Ему очень нравились, когда в них изливал душу царь Давид, но не когда мы безразлично их вычитываем.
Так как же быть с псалмами и молитвами? Можно привнести в них нечто свое, и если мы верим в помощь и заступничество святых и находим молитву, подписанную именем одного из них, мы можем сказать: «Святой Иоанн Богослов или святой Василий, я буду читать твою молитву, помолись вместе со мной, подними эту молитву с земли и, если это возможно, помоги мне понять, что ты имел в виду». А затем внимательно прочитать эту молитву или псалом. Если делать это честно, то иногда мы можем сказать: «Да, я могу с этим согласиться,
в этом есть правда обо мне или о моем отношении к Богу, к жизни, к людям». Но когда мы встречаем слова, которые кажутся нам совершенно чужими, мы должны честно остановиться и сказать: «Господи, это я даже еще не начал осознавать. Я не понимаю, как этот святой мог такое сказать. Я ничего не знаю о его опыте общения с Тобой, или о его жизни, или отношении к людям, я могу прочитать это как программу, я могу прочитать эти слова, чтобы они отложились у меня в сердце и в уме, но больше ничего поделать не могу. Может быть, однажды я смогу произнести их честно от своего собственного имени, а не только от имени этого святого, но сейчас это все, что я могу сделать». И если бы мы поступали так, какими бы мы стали честными и как мало мы могли бы сказать от своего собственного имени.
Простите, возможно, я говорю как пессимист, потому что сужу по себе.
Итак, необходимо следить за двумя вещами. И первая из них – понимать, что именно мы скажем Богу. Очень часто человек встречается с молитвами только в тот момент, когда молится. Нас поражает та или иная фраза, но поскольку, например, во время службы мы молимся вместе со всеми, у нас нет возможности остановиться. И священник не может обратиться к своей пастве и сказать: «Извините, я тут хочу немного поразмышлять над этими словами, они меня поразили». Мы идем дальше и дальше, но потом, спокойно сидя в своей комнате, надо вернуться к этим словам и сказать: «Эти слова меня поразили, когда я их читал или слышал, но почему? Что они мне открыли? Если они меня поразили, значит, на эти слова во мне откликается весь опыт моего ума, моего сердца и моей жизни. Что же они мне сообщают?» И если мы будем так размышлять над молитвами, которые читаем каждый день, постепенно они станут для нас родными, и опыт людей, более великих, чем мы, станет нам близок, и вокруг слов молитвы или фраз из той или иной молитвы начнет собираться наш собственный жизненный опыт, так что, произнося эти слова, мы будем ощущать их умом и сердцем.
Могу привести вам один пример, который очень меня тронул и трогает до сих пор. Мне было около девятнадцати лет, я служил в нашем приходском храме вместе со старым дьяконом, который читал вместе со мной, по очереди. Но он читал на такой необычайной скорости, что я просто не успевал следить глазами по строкам. После богослужения я сказал ему: «Отец Евфимий, вы у меня украли всю эту службу, и ради чего? Уверен, что вы никак не могли молиться в это время». Это было очень надменное заявление, но мне тогда было всего девятнадцать. И этот человек, которому было уже за восемьдесят, заплакал и сказал мне: «Простите меня! Знаете, я родился в очень бедной русской деревушке, и у моих родителей не хватало средств даже на то, чтобы меня прокормить. Когда мне исполнилось семь лет, меня отдали в монастырь, чтобы меня там кормили и учили. Я провел в этом монастыре всю свою жизнь. Все слова, все песнопения, которые я слышал каждый день, так сильно переплелись со мной, что, когда я открываю книгу и вижу первые слова молитвы, вся моя душа начинает петь – как будто рука коснулась струн арфы». Видите, для этого человека каждое слово превратилось в струну, и ему достаточно просто увидеть слово, чтобы его душа заплакала или запела в молитве. Вот что нам следует научиться делать с молитвами, которые мы произносим, – так связать, так переплести их с собой, чтобы каждый звук, каждое слово вызывали в нас поклонение. Это поклонение, славословие может случиться раз в жизни, но оно оставит в сердце неизгладимый след.
Второе, что очень важно в этом отношении, – превратить свою молитву в жизнь, а свою жизнь – в молитву, то есть если я прошу Бога: «Господи, подай мне то-то и то-то», это значит, что я предпринимаю все, что могу, чтобы этого достичь. Я не буду просто сидеть и ждать, пока Бог совершит во мне и для меня то, что я сам могу сделать для себя, или то, что я должен сделать для Него.
Есть такой рассказ – кажется, о святом Филиппе Нери[46]. Он был человеком горячим и умудрился рассориться с большинством монастырской братии. Как-то раз ему все это надоело, он пошел в часовню, преклонил колени перед статуей Христа и стал просить: «Господи, пошли мне терпения!» Помолившись, он вышел во двор и встретил там одного брата, который всегда был добр к нему, а тут вдруг походя бросил ему в лицо язвительное замечание. Филипп Нери вспыхнул и огрызнулся. Пройдя еще немного, он снова попал в такую же ситуацию: встретил другого брата, рассказал ему, что случилось, а тот ответил: «Так тебе и надо!» Будущий святой Филипп в отчаянии побежал обратно в часовню, упал на колени перед статуей Христа и возопил: «Господи, разве я не просил Тебя послать мне терпения?» И в ответ из статуи раздался голос Христа: «И вот, я умножаю для тебя возможности ему научиться».
Надо помнить об этом, о том, что мы не можем просто сказать Богу: «Сделай это за меня». Можно сказать: «Господи, я понял, что у меня есть такая-то нужда, я сделаю все, что могу, но прошу Тебя о помощи, ибо без Тебя – нет, я не могу ничего сделать». Правда и то, что сила Божия совершается в немощи, но мы должны принести эту немощь Богу и должны позволить Ему действовать, а также сделать все, на что способны сами.
Иногда мы можем сами себя перехитрить ради собственного блага. Помню, учась на врача, каждый день по дороге из больницы домой я поворачивал за угол, откуда были видны окна нашей квартирки в мансарде. Весной и летом я каждое утро говорил своей бабушке: «Пожалуйста, не закрывай окно в моей комнате, такая погода хорошая!» И каждый раз, поворачивая за угол, я видел, что окно закрыто, вскипал от гнева, шел домой и говорил ей: «Бабуль, ну я же тебя просил!» А у нее всегда находилась уважительная причина, по которой она закрыла окно. И вот однажды мне это надоело, и я решил: «Посмотрю-ка я на это по-другому!» Перед поворотом за угол я сказал сам себе: «Спорим, опять закрыто!» Повернул за угол – закрыто. «Вот, угадал!» – обрадовался я. Я уже не сердился, а был доволен собой. Так что, видите, можно найти множество способов применить молитву к жизненной ситуации и наоборот.
Но очень важно, чтобы слова молитвы так сплелись со всеми фибрами души, чтобы именно они имели власть над нами, ведь нами владеет многое: обиды, воспоминания и тому подобное. Почему же тогда Евангелие или слова молитвы имеют над нами меньше власти, чем обида на человека, который на самом деле задел нас лишь поверхностно? Мы помним такое годами – обиды болят, как раны, и отравляют нас, как яд.
Приведу вам пример того, что я понимаю под властью молитвы над душой, когда эта молитва и душа переплетены. Один из наших певчих, старик с очень красивым голосом, заболел раком. Его забрали в больницу, где он стал постепенно угасать. Я каждый день приходил его навестить, и в скором времени старшая медсестра стала встречать меня словами: «Вам не стоило приходить, вы понапрасну теряете время, он все равно без сознания». Я заходил в палату, где он лежал, и начинал петь краткий молебен. Постепенно стало заметно, что в нем пробуждается сознание, и какое-то время до окончания молебна он пел вместе со мной – тихонько, как мог, но он был в сознании и мы могли поговорить. Потом наступил день, когда я, придя в больницу, увидел его в полностью бессознательном состоянии, в коме – по одну сторону сидела жена, по другую дочь. Его жена сказала мне: «Какое горе: мы были в Японии, прилетели только сегодня и даже не можем попрощаться с ним перед смертью». Я сказал его дочери: «Перейди на другую сторону и сядь рядом с матерью». Затем я встал на колени рядом с умирающим и стал тихонько напевать ему пасхальные песнопения и песнопения Страстной седмицы. Было видно, как к нему постепенно возвращается сознание; наконец он открыл глаза, и я сказал: «Вы умираете, слева от вас ваши жена и дочь, попрощайтесь с ними». Они простились, а затем я произнес: «Теперь идите с миром». Он вновь впал в кому и умер. И в этом не было никакого чуда, я не хочу сказать, будто сотворил что-то чудесное. Дело в том, что эти песнопения с самого раннего детства были настолько тесно связаны у него с Жизнью с большой буквы, что они смогли вернуть его к жизни, чтобы попрощаться. Так что этому необходимо научиться, но также необходимо научить остальных.
Мне думается, очень важно, чтобы женщина молилась в период беременности, чтобы матери младенцев пели или читали над колыбелью молитвы: вы даже не представляете, как ребенок может впитывать священные слова или даже просто слова.
При этом нельзя сказать, что решающую роль здесь играет сознание. Помню, во время войны к нам в госпиталь попал раненый солдат-эльзасец, который так и не выучил французский, хоть и родился в период между войнами, когда Эльзас уже снова отошел Франции. Он говорил только по-немецки и по-эльзасски. Среди нас был очень молодой протестантский пастор, который беседовал с ним, пока тот был в сознании. И вот однажды этот пастор вышел из палаты, обливаясь слезами, и сказал мне: «Какая беда! Он без сознания, я больше ничего не могу для него сделать!» Я ответил: «Не говори глупостей! Вернись к нему в палату, сядь рядом и медленно и внятно читай ему Евангелие, начиная с воскрешения Лазаря». И вот этот молодой священник три дня сидел и читал Евангелие: не скажу, что день и ночь напролет, но регулярно, давая умирающему иногда отдохнуть. Перед смертью тот пришел в себя и сказал мне: «Спасибо, что сказали священнику это сделать. Я слышал каждое слово. Я не мог ответить, но они вдохнули в меня новую жизнь».
Это может делать каждый из нас – для себя и для окружающих – не только в таких экстремальных ситуациях, как кома или приближение смерти, но и для людей, которые находятся в духовной коме, в духовном сне и которые, сами того не замечая, получат эту весть и однажды помолятся и поклонятся Богу, пусть даже на одно мгновение, одним словом. Помнится, один из наших святых, старец Силуан, говорил, что, если бы мы могли хоть раз в жизни всем своим естеством воскликнуть: «Господи, помилуй!», мы были бы спасены.
И еще мне приходит на ум одна мусульманская притча о бедуине, который много часов скакал, чтобы успеть в мечеть, но все равно опоздал. Войдя в мечеть, он увидел, что она пуста – в ней оставался только мулла. Бедуин вздохнул, и мулла сказал ему: «Если бы я хоть раз в жизни мог вздохнуть так, как ты сейчас, это была бы лучшая из моих молитв». Как видите, есть вещи, которые бесконечно проще, человечнее и прямее, чем то, что у нас получается, когда мы пытаемся сделать их церковными, набожными, оформленными. Человеческая душа открыта, жива, и ее можно привести от естественной жизни существа, созданного по образу Божьему, в общение, подлинное общение с Живым Богом.