— Я тебя ненавижу. Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать, не хочу никогда в жизни.
Питер ехал сзади, они уже выдохлись. Под ним был новенький велосипед, но похуже, чем новенький — Питера. И если бы Питер прорвался вперед, его было бы не догнать. Позицию Питер выбрал удачную и сидел уже на хвосте. Никогда бы он этого не сделал, если бы не был так, до смерти, возбужден. Дорога тут поворачивала вправо, — тут, возле кучки одежды. Кучка одежды была, как скала, — большущая груда камней, приготовленных для ремонта дороги на Ходзоновскую ферму.
Не сворачивай, давай прямо, продержись хоть на долю секунды дольше, чем он ожидает. Пусть сворачивает сам, сам, со своим вырвавшимся вперед колесом. Ах, какой умница, умница. Нога, Крис, нога… я боюсь смотреть на ногу. Господи.
Ящичек кассы. Японистая коробка, золоченые полосы. Открытая и пустая. Что ты собираешься делать с ней, ведь тут ничего не написано? Заходил бы иногда, выпьем вместе.
Старик, она жена продюсера.
Ах, какой умница, — умная, умная власть, потом можешь спокойно вышвыриваться домой; ах, какие же умные, неподдельные слезы испортили радость торжества, какой умница, умница, умница.
На подмостки. Подмостки. Подмостки. Я личинка крупнее тебя. Ты с подмостков не уползешь — тебе стол мешает, а я проложу себе дорожку до французского окна.[9]
— Нет, старик, извини, но мы в тебе не слишком нуждаемся.
— Но Джордж… мы же работали вместе! Ты же знаешь меня…
— Вот именно, старик. Знаю.
— В армии я пропаду. Ты же видел меня в работе.
— Видел, старик.
— Но тогда…
Взгляд из-под бровей. Сдержанная улыбка. Улыбка, которой позволено так разъехаться, что белые зубы отразились в столешнице.
— Я давно ждал чего-то такого. Потому и не вышвырнул тебя раньше. Надеюсь, старик, в армии профиль тебе попортят. Хорошенько попортят.
Есть десять тысяч способов отправить человека на тот свет. Можно его отравить и сидеть наблюдать, как улыбка превратится в оскал. Можно схватить за горло и держать, пока горло не станет твердым, как палка.
Она надевала пальто.
— Элен…
— Да, дорогой.
И вскинулась, страстно, по-лисьи.
— Как давно мы не виделись.
Глубокое, прерывистое дыхание.
— Не будь сентиментальным, милый.
Страх.
— Помоги мне, Элен. Мне нужна твоя помощь.
На белом лице черные личинки глаз. Расстояние. Исчисление. Смерть.
— Конечно, дорогой, все, что хочешь.
— В конце концов, Пит — твой муж.
— Как грубо, Крис.
— Ты могла бы его уговорить.
На диванчик, поближе, рядышком.
— Элен…
— Почему бы тебе не попросить об этом Марго, дорогой, или ту крошку, с которой ты ездил кататься?
Дикий страх. В черных глазах на белом лице выраженья не больше, чем в черных, твердых камнях.
Сожран.
Натаниель потихоньку булькает — не кипит, закипает, почти дошел.
— У меня прекрасная новость, Крис.
— Ты наконец вошел в новую эру.
Глядя на полку со справочниками, Нат посерьезнел. Идентифицировав юмор высказывания, ответил тем преувеличенно глубокомысленным тоном, который приберегал для шуток:
— Мне помог мой уполномоченный.
— Выкладывай свою новость. Война окончилась? У меня мало времени.
Натаниель сел в кресло напротив — показалось низко. Взгромоздился на подлокотник, потом встал, переложил на столе книги. Выглянул через щелку в грязно-коричневых шторах светомаскировки на улицу.
— Я решил идти во флот.
— Ты?!
Кивнул, все так же глядя в окно.
— Если меня возьмут, вот в чем беда. Летать я не умею, да и в пехоте толку от меня никакого.
— Болван! Кто тебя призывает, кто?
— Официально — никто.
— Я думал, ты пацифист.
— Так и есть.
— Честный, значит.
— Не знаю. Правда, не знаю. Можно думать и так, и этак, — но, в конце концов, ответственность, знаешь ли, слишком тяжелый груз для одного человека. Я должен идти.
— Ты уже решил?
— Мэри со мной согласна.
— Мэри Лоуэлл? Она-то тут при чем?
— Это и есть моя новость.
Забыв про книгу в руках, Натаниель повернулся. Подошел к камину, взглянул на кресло, вспомнил о книге, положил на стол. Взял стул, подвинул к себе и примостился на краешке.
— Помнишь, что я говорил вчера вечером после спектакля? Помнишь? Что наши жизни, должно быть, тянутся вспять к корням времени и повторяются в истории, как кадры в ролике?
— И я сказал, что, наверное, ты когда-то был Клеопатрой.
Нат всерьез задумался.
— Нет. Вряд ли. Я таким знаменитым не был.
— Ну, тогда Генрихом Восьмым. Это и есть твоя новость?
— Все время натыкаешься на ключи. Это… вспышки откровения… это дано. И когда… — Руки поплыли от плеча в сторону, словно почуяли, как голова увеличивается в объеме. — И когда встречаешь какого-нибудь человека, сразу чувствуешь, что в том потаенном прошлом ты был с ним связан. Как ты думаешь? Вот ты и я, например? Помнишь?
— Привык же ты болтать всякий вздор.
Натаниель кивнул.
— И все-таки. Все-таки мы связаны друг с другом и любим одно и то же. А когда ты познакомил меня с Мэри… помнишь? Видишь ли, мы, все трое, всегда делаем одно и то же. А потом была вспышка… словно удар, знание и уверенность: «Я уже знал тебя».
— О чем ты болтаешь, Господи Боже!
— Она тоже почувствовала. Она сама сказала. Она такая… такая, знаешь ли, мудрая! А теперь мы оба в этом уверены. Это, конечно, начертано в звездах, но здесь, Крис, под ними, мы должны быть благодарны тебе за то, что ты нас познакомил.
— Тебя, с Мэри Лоуэлл?
— Конечно, все это непросто, и мы медитировали и вместе, и порознь…
Комнату заливала неправдоподобность. И потому казалось, что голова Ната становится то больше, то меньше.
— А я был бы ужасно рад, Крис, если бы ты был шафером у нас на свадьбе.
— Вы собираетесь пожениться! Вы с…
— Вот это и есть моя приятная новость.
— Это невозможно!
Он услышал, как гневно прозвучал его голос, и увидел, что встает. Нат смотрел мимо, в огонь.
— Я понимаю, это неожиданно, но мы медитировали. И видишь ли, я ведь иду во флот. А она такая славная, такая храбрая. И тебя, Крис, наверняка, жизнь тоже приведет к такому решению.
Он стоял неподвижно, глядя вниз на взъерошенные черные волосы, всего на расстоянии локтя. Он чувствовал, что понимает — смутно, ясней и ясней невыразимую силу и решения Ната, и всего происходящего. Здесь не он жрет, его жрут. И вместе с этим ощущением, обдавшим жаром лицо, поднималась в нем мощь разрушителя. В памяти, как моментальные снимки из оброненной пачки, замелькала Мэри — Мэри в лодке аккуратно расправляет юбку; Мэри идет в церковь, от Мэри разит церковью; и даже от пола под ее ногами и от вмятины на сиденье на месте маленькой задницы несет высокомерием; Мэри сопротивляется — колени сомкнуты над спасаемой девственностью, — одергивая юбку одной рукой, отбиваясь другой, и только голос — единственная защита полуобнаженной груди…
— Я буду кричать!
Нат поднял глаза, рот открыт.
— На этот раз я не сваляю дурака, поверь. Не беспокойся.
Фотоснимки исчезли.
— Нат, я… я не знаю, что говорю… это из какой-то пьесы.
Нат развел руками и неуверенно улыбнулся:
— Со звездами не спорят.
— Особенно, если они говорят то, что тебе хочется.
Нат задумался. Он слегка покраснел и серьезно кивнул:
— Это-то и опасно.
— Будь поосторожней, Нат, ради Христа.
Но, ничего не зная, ничего не понимая, — как он мог быть поосторожней? И держаться подальше от меня? Вместе с нею держаться подальше от залитого светом круга посредине моей тьмы?
— Когда меня здесь не будет, ты ведь присмотришь за ней, Крис?
Что-то есть в этих звездах. Или был просто нелепый порыв, который вопреки моей воле вырвал эти слова?
— Только будь поосторожней. Со мной.
— Крис!
Потому что я люблю тебя, болван ты этакий, и ненавижу тебя. А теперь я тебя ненавижу.
— Ладно, Нат, забудь.
— Тут что-то не так.
Порыв иссяк, растоптан, отброшен.
— Я тоже иду во флот.
— А театр?
Сломлен ненавистью и расчетом.
— И у меня есть высокие чувства.
— Дорогой мой! — Нат стоял и сиял. — Может, нам удастся попасть на один корабль.
Мрачно, предчувствуя избранный путь:
— Я уверен, что так и будет. Так говорят звезды.
Нат кивнул.
— Мы люди одной стихии. Наш знак вода.
— Воды. Воды.
Одежда стянула его в мокрый узел. Он выволок себя на солнце. Он лежал, чувствуя, что распластан, как водоросли. Он поднял руки, взялся за застежки куртки, а перед глазами вертелись и плавали, как рассыпанная колода, моментальные фотографии. Он расстегнул застежки и сорвал с себя куртку и все остальное. Оставшись в одних трусах и нательной рубахе, он полз по скале ярды и ярды к выбоине с водой. Прополз по всему Проспекту и лег возле Гнома.
— Если я не безумен, от одежды валит пар. Это пот.
Он прислонился к Гному спиной.
— Не теряй головы.
Перед ним были ноги, покрытые белыми пузырями. Он нашел пузыри и на животе, когда поднял рубаху, на руках и ногах. Деформации на границах глазниц тоже оказались пузырями.
— Жить!
Что-то больно рванулось в памяти.
— Если бы в этой проклятой коробке можно было еще кого-то сожрать, я бы выжил!
Он глянул вниз на ноги.
— Знаю я, как называется эта поганая сыпь. Крапивница. Пищевое отравление.
Он полежал немного. Пар поднимался над ним и дрожал. Пузыри были четко очерчены, мертвенно-белые. Они вздулись так, что даже распухшие пальцы ощущали их контур.
— Сказал же, что заболею, и заболел.
Он слепо повел глазами вдоль линии горизонта, но горизонт ничего не мог ему показать. Снова он посмотрел на ноги и решил, что, пожалуй, они тонковаты для такого количества пузырей. Он чувствовал, как вода под рубахой прокладывает себе дорожку от пузыря к пузырю.