– Ну же, расскажите мне все, что вы знаете об этих людях. Они все дельцы?
Темные глаза внимательно изучали его, и казалось, она не ждала ответа.
– Флер очень интересная и талантливая, но я не люблю ее закуски, они слишком жирные. Вы работаете у Флер? Я знаю ее уже двадцать лет и… за ее плечами длинный путь! А вы где учились?
Ее акцент показался Патрику забавным: манера раскатисто произносить «р» была, возможно, русской. Он рассказал ей, что родился в Париже, воспитывался монахами-бенедиктинцами в Англии, служил в Ирландской гвардии, а потом эмигрировал в Соединенные Штаты.
– Почему вы поехали в Америку?
Этот допрос уже начал его раздражать. Зачем ей все это? Но все же вежливо ответил, что получил наследство от американской бабушки и что его родители, также получившие свою долю, теперь живут в Нью-Йорке.
– Это хорошо, – сказала она, – в семье все должны помогать друг другу.
Потом спросила почти угрожающим тоном:
– А что вы делаете для Flair?
Он рассказал ей про рубрику «Путешествия».
– Знаете, а ведь Flair долго не протянет!
– Flair долго не протянет? Почему?
– Слишком экстравагантный журнал, – сухо ответила она.
Приговор был беспощаден.
– Но что не так во Flair?
Она не ответила на вопрос, поднялась и вышла из комнаты с царственной неторопливостью. Патрик изо всех сил пытался не отставать, пробираясь за ней сквозь толпу гостей, которые уже заполонили все гостиные дома Кауэлсов.
– Вызовите мне такси, – приказала она, выйдя в холл.
Садясь в машину и не глядя на него, крикнула:
– Не беспокойтесь о Flair! Когда ему придет капут, вы всегда сможете прийти ко мне.
Патрик смотрел, как невысокая дама устраивается поудобней в машине, и вдруг понял, что даже не знает ее имени. Он постучал в окно машины, и она раздраженно опустила стекло.
– Простите, но как я смогу найти вас – я не знаю даже вашего имени!
– Меня зовут княгиня Гуриели, но вам будет легче запомнить – Хелена Рубинштейн.
Он не успел даже повторить ее имя, потому что как раз подъехал большой черный лимузин, и из машины вышел генерал Эйзенхауэр. Флер подбежала к молодому человеку:
– Надеюсь, вы были любезны с Хеленой? Вы долго разговаривали! Вы догадались поговорить с ней о выходе номера Flair, посвященного розе?
Нет, это даже не пришло ему в голову.
– Ничего страшного! А вот и Элизабет Арден! Поговорите с ней о лошадях!
Вскоре вышел номер Flair, посвященный розе, но большого успеха он не имел. Потом произошли перестановки в правлении журнала. Качество бумаги ухудшилось, обложка стала проще, а вскоре сократились и выплаты. Патрик вспомнил тогда предсказание княгини.
Как-то утром он корпел в своем кабинете над одной из статей, и зазвонил телефон. Его приветствовал веселый голос:
– Я – личная секретарша княгини Гуриели. Извините за позднее предупреждение, но Мадам Рубинштейн желает знать, не согласитесь ли вы пообедать с ней сегодня?
Он удивился, как невысокой даме с пакетом удалось разыскать его номер, и одновременно принял приглашение – все за долю секунды.
– О, княгиня будет очень рада. На обед также приглашены Ситуэллы[102] и Сальвадор Дали. Это артистический обед, – прибавила она заговорщицким тоном. – Мадам Рубинштейн полагает, что это наверняка покажется вам интересным. Она будет вас ждать у себя в час дня.
Патрик записал адрес дома, расположенного на Парк-авеню, и заодно узнал, что его имя и номер дал княгине Федерико Паллавичини. Когда статья была закончена, Патрик поспешил домой сменить рубашку, «в восторге от мысли, что встречусь сразу с Осбертом и Эдит Ситуэлл и увижу вблизи, как трепещут усы Сальвадора Дали».
Приехав на 65-ю улицу, Патрик представился портье, который проводил его на лифте до четырнадцатого этажа. Там он попал на мраморную лестничную площадку и нерешительно вступил в холл квартиры. Княгиня вышла ему навстречу «в прекрасном колье, изумрудные нити которого ниспадали почти до талии. (…) Серьги из рубинов и необработанных изумрудов в богемском стиле чуть касались ее округлых плечей. (…) Маленькой ручкой, на которой красовался огромный бриллиант размером с затычку штофа, она размахивала куском колбасы…»
– Краковская! Польская колбаса! – сказала она, жуя.
Княгиня предложила и Патрику два огромных куска колбасы и, показывая пальцем на серебряное ведерко со льдом, в котором стояла бутылка, прибавила:
– Водки? Угощайтесь! Пейте! Ешьте!
Они присели рядышком на маленькое канапе из пурпурного бархата Викторианской эпохи и залпом опрокинули одну за другой маленькие рюмочки с ледяной водкой, закусывая колбасой.
– Я очень рада, что вы пришли пораньше, – сказала она. – Пока остальные не появились, мы с вами можем поболтать немного. Расскажите мне о себе.
Удобно устроившись на канапе, положив ноги на низенький табурет в виде черепахи, она не спускала с него глаз и время от времени предлагала новый кусок колбасы, словно подбадривая. Патрик стал рассказывать с того места, где остановился в прошлый раз, и быстро набросал краткий портрет каждого из своих близких.
– Моя мать – женщина огромной энергетики, отец – мистик, единственная сестра – мечтательница, а я – экстраверт.
Он подробно рассказал о раннем детстве в Париже, о том, как он жил в Англии, как служил в Ирландской гвардии и, наконец, как приехал в Нью-Йорк.
– Мои сыновья вели жизнь, очень похожую на вашу. Они тоже космополиты, оба очень умны, но характеры у них совершенно разные. Надеюсь, что вы познакомитесь с Горацием, моим младшим сыном, он литератор, как и вы. Правда, мы не всегда ладим…
Мадам продолжала расспрашивать его еще некоторое время, а потом поинтересовалась, живет ли он с родителями. Он ответил, что нет, и тогда она спросила, где он снимает квартиру и сколько за нее платит. Немного смутившись, он все же назвал свой адрес и цену аренды – 50 долларов. Он даже описал ей немного странную планировку квартиры.
– Видите ли, раньше это была ванная комната старинного довольно роскошного особняка. Я поставил туда кровать с балдахином, письменный стол и соломенные мексиканские кресла. Очень практично, я вас уверяю, всего шесть шагов от кровати до ванны.
Княгиню позабавила эта история, и она сказала:
– Вы должны поселиться здесь. У нас тридцать шесть комнат, три этажа, две кухни и восемь ванных. Слишком много для нас с князем.
Их прервал шум в холле, и княгиня протянула руку, чтобы Патрик помог ей встать с канапе. Гости начинали прибывать. Мадам встречала их одна. Князь Гуриели никогда не бывал на подобных обедах, потому что, как сказала Хелена, «он ненавидит литераторов!».
Эдит и Осберт Ситуэллы, оба очень высокие, были вынуждены наклониться, чтобы поприветствовать миниатюрную хозяйку. О’Хиггинс рассказывает с некоторой беспощадностью, что «сэр Осберт был похож на английского полковника в отставке, страдающего от диспепсии, высокого давления и хронической скуки. На плечах его сестры (…) была парчовая накидка цвета пыли, из-под которой на худые ноги, обутые в красивые туфли, ниспадало широкое платье в стиле “для будущей матери”. На ней были украшения из зубов диких животных в золотой оправе, инкрустированные аметистами. Ее называли великой жрицей декаданса, но поздоровалась она как английский предводитель скаутов».
Эдит Ситуэлл происходила из старинного английского аристократического рода. Она и два ее младших брата, Осберт и Сэйкеверелл, были очень известны в литературных кругах. Она оказала огромное влияние на многих знаменитых поэтов своего времени. Княгиня была очень оживлена, водка и польская колбаса шли по кругу… Никто по обыкновению не представлялся, следуя известному правилу, причиной которого была неспособность Хелены запоминать имена. Патрик О’Хиггинс мысленно отметил нескольких гостей, один из которых, с небольшой бородкой, напоминал пастора. Сальвадор Дали с момента своего появления делал мрачное лицо, погрузившись в созерцание своих собственных работ – это полностью поглотило его, тем более что вся комната была ими увешана. Вдруг, заметив, что на блюде не сталось больше колбасы, Мадам стремительно покинула комнату, громко крича: «Альбер! Матильда!»
– Какая оригиналка эта княгиня! – сказала Эдит Ситуэлл. – Но все-таки я бы предпочла, чтобы она перестала обращаться со мной как с изголодавшейся полькой.
– Но она русская, Эдит, – с упреком сказал Осберт, немного очнувшийся от летаргического состояния, в котором находился весь вечер.
– Мадам Рубинштейн – полька, – вмешался в разговор бородатый пастор, – я это точно знаю, потому что она моя мать.
Да, это был вовсе не пастор, а Гораций Титус. В комнате повисла смущенная тишина, но княгиня возвратилась к гостям и все вздохнули с облегчением. За ней шел дворецкий азиатской внешности, ростом еще меньше нее, сгибаясь под тяжестью гигантского блюда, на котором лежала гора фруктов и овощей, словно только что из рога изобилия.
– Ешьте, ешьте, – говорила княгиня, – эти овощи из моего собственного огорода в Гринвиче, у меня там загородный дом. Все очень свежее!
– Дар весне! – шелестела Эдит, грызя морковку.
Затем вся компания последовала за Мадам по длинному коридору, украшенному синей плиткой, в столовую, стены которой были обшиты панелями из орехового дерева. Никакого этикета не соблюдалось, княгиня рассаживала гостей, как ей вздумается, казалось, наугад. Впрочем, места распределялись не без умысла. Патрик вспоминает, что «стол был одой розовому цвету: розовые тарелки, бокалы из розового опала, розовые блюда, в середине стояла большая ваза с розовыми пионами». Дэвид Огилви[103] проскользнул поближе к княгине и услужливо прошептал ей на ухо, впрочем, не без злорадства:
– Я вижу, вам тоже нравится любимый цвет Элизабет Арден…
– А почему нет? У нее же нет эксклюзивного права на этот цвет.