– Но вам действительно придется очень тяжело работать.
– Да, я понимаю, – ответил он уверенным тоном.
– Очень хорошо. В таком случае… Сначала мы поедем в Париж, потом в Австрию, Швейцарию и Италию. Нам надо многое успеть. Завтра рано утром приезжайте ко мне, нам надо все обсудить и спланировать.
Подготовка к отъезду была ужасна, как всегда. Мадам находилась во власти все тех же демонов. Она кричала, бранилась, все время говорила, что опаздывает, и притом не по своей вине. Она проводила поздние совещания у себя в кабинете, за которыми следовали другие, еще более поздние, уже у нее дома. Перед отъездом она хотела встретиться с начальником каждого отдела, заставляла их выкладываться по полной программе и давала указания, которые отменяла несколькими часами позже. Потом вдруг начинала заниматься личными делами: заказывала несколько ящиков мацы, дюжину тюбиков губной помады, дорожные чеки и… слабительное, с которым никогда не расставалась. Все сотрудники были уже на пределе, секретарши обменивались названиями лучших транквилизаторов, а члены семьи старались больше, чем когда-либо, держаться от нее подальше.
Накануне отъезда Гораций пришел в контору пожелать ей счастливого пути – никому из близких никогда не разрешалось провожать ее в аэропорт. Несколько коротких резких фраз вместо прощания – и мать и сын расстались. Гораций потихоньку сделал Патрику знак выйти за ним в коридор.
«Я вам не завидую, – сказал он, удостоверившись, что их не слышно. – Раньше я часто ездил с матерью. Она будет заставлять вас подниматься в семь часов утра. Попытается сделать вас своим посыльным, и если вы позволите ей это, она не оставит вас в покое ни днем ни ночью. В Париже, возможно, начнутся выяснения отношений с господином Амейсеном, генеральным директором. Это порядочный человек и большой модник. Этого нельзя сказать о большинстве людей, которые окружают Мадам Рубинштейн. Она обожает мучить его, считает ленивцем из-за того, что он не приходит на работу раньше десяти. И потом там есть Стелла Осчестович, моя тетка.
Стелла – президент компании во Франции, но на самом деле она ничего не делает, только смущает господина Амейсена. Она очень боится Мадам и недавно, чтобы повысить свои акции в ее глазах, пригрозила самоубийством. Все другие уловки уже перепробованы. Знаете, как отреагировала мадам Рубинштейн? “Стелла не убьет себя, она собирается заказать себе четыре новых платья”».
После этой тирады Гораций пожал Патрику руку и сделал вид, что благословляет его. Молодой человек лишился дара речи.
Наконец пришло время отъезда! Как они и договорились, Патрик приехал на Парк-авеню в семь часов утра. Мадам уже ожидала его, в нетерпении перетоптываясь, отчего сотрясались горы приготовленного багажа.
К самолету их отвез лимузин, в который бедный секретарь еле втиснулся из-за многочисленных чемоданов, сумок и ящичков. «Со всем этим багажом мы попадем в аварию», – жаловалась Мадам. Аэропорт временно располагался в скромном небольшом здании. Реактивных самолетов еще не было, и пассажиры, пересекавшие Атлантику, проводили по четырнадцать часов в старых DC4.
Патрик боязливо подошел к турникетам Pan America, «нагруженный как сицилийский мул». Мадам чувствовала себя не лучше. Перевес был очевиден! Она нервно приказала ему снять с ленты один из чемоданов и вытащила оттуда два норковых манто, которые набросила Патрику, нагруженному сумками, на плечи. Потом сунула билет ошеломленному стюарду: «Теперь – уверена, что перевеса не будет!»
Потом долго погружались. «Когда мы шли к самолету, мы, должно быть, напоминали пилотам братьев Маркс[106], только нас было двое, а не пятеро. Я неверной походкой шел впереди, на моих плечах болтались два меховых манто, а в руках я нес многочисленные бумажные пакеты и шляпные картонки. Мадам меня подбадривала: осталось всего пятьдесят метров, не теряйте мужества!» При этом она легонько подталкивала его сзади чемоданчиком с туалетными принадлежностями, единственным багажом, который она несла.
Во время посадки Мадам в свойственной ей манере рассуждала о состоянии дел во французской компании, о чем незадолго до этого говорил с ним Гораций.
– Эта поездка не принесет мне никакого удовольствия, а только раздражение, головную боль и проблемы! К тому же там Стелла, моя сестра. Это просто камень на шее. С директором, господином Амейсеном, она не разговаривает. Он, конечно, бездельник, правда, умный и проницательный, настоящий иезуит. А потом еще набережная Бетюн, там Эжени и Гастон… Просто ад.
Она рассказала секретарю, как эта пара в 1934 году попала к ней на службу, когда она переехала с квартиры на острове Сен-Луи. Той ночью, когда они летели в Париж, Мадам говорила только о делах, которые их там ожидали.
– Знаете, что нас губит? У французов слишком много отпусков. Вот что нас губит! Месяц летом, неделя на Рождество, религиозные праздники, светские праздники… Бьюсь об заклад, что у этой нации больше всего выходных в мире. К тому же оплачиваемых работодателем!
Она считала себя жертвой французской страсти к безделью.
– Французам, – кивала она в сторону невидимого собеседника, – нужен новый диктатор, новый Наполеон.
Несколько лет спустя, когда к власти во Франции пришел генерал де Голль, Мадам послала ему такую поздравительную телеграмму: «Французы нуждаются в вас. Будьте сильным!» Вероятно, де Голлю это понравилось, и он ответил: «Дорогая мадам! Я постараюсь».
Старый самолет DC4 совершил посадку для заправки топливом в Ирландии, в Шенноне. Ночь была холодной и звездной. Пассажиры могли отдохнуть и сделать покупки, потому что Шеннон был свободной от налогов зоной и там все было гораздо дешевле.
К Хелене Рубинштейн подбежала группа монахинь, летевших в Рим – они только что видели ее портрет в журнале Globe, – щебеча, как стайка школьниц, они просили автограф. Одна из них воскликнула: «Да благословит вас Бог! Это для моей племянницы, она с ума сходит по вашему Apple Blossom».
– Узнайте ее имя и адрес, – приказала Мадам Патрику, расписываясь на разных клочках бумаги и даже открытках с религиозными сюжетами, которые ей сунули монахини. – Я пошлю ей образец, когда вернусь в Америку.
Это были не просто слова – поездки всегда вызывали у нее всплески щедрости. За четырнадцать лет работы ее секретарь отправил бесчисленное количество маленьких посылок людям, с которыми она познакомилась подобным образом в дороге. Кому-то нужно было послать помаду особого оттенка, кому-то крем, кому-то – туалетную воду… «Никогда нельзя относиться к клиентам наплевательски, – говорила Мадам, – особенно к потенциальным. К тому же маленький пробник не разорит нас». Это было частью рекламной политики компании.
На самом деле поездки в Париж необязательно совпадали с выходом на рынок новой продукции. Зато обязательно совпадали с сезонами показов от-кутюр. Этому было много причин. Во-первых, Хелена одевалась у Юбера де Живанши, который недавно появился на небосклоне французской моды, к тому же они были хорошими друзьями. Многое она покупала и у Кристиана Диора. Вдобавок у нее была собственная портниха, которая копировала вещи, прельстившие Хелену в коллекциях. Во-вторых, она преследовала сугубо профессиональные цели. Показ новых коллекций привлекал в Париж, столицу моды, журналистов со всего мира. Мадам устраивала специальные приемы на набережной Бетюн и приглашала прессу. Она рассказывала гостям о своей продукции, а директор по связям с общественностью – в той поездке это был Патрик О’Хиггинс – раздавал рекламные брошюры для печати. Вечера на острове Сен-Луи были отличной рекламой марки.
У Мадам был свой, очень личный подход к журналистам во всех странах, где она появлялась. Она устраивала небольшие обеды у себя в квартире, куда приглашала трех-четырех, самое большее пятерых журналистов, пишущих о моде. Она подробно рассказывала о продукции, которую хотела продвигать на рынке. Стратегия ее была довольно сомнительной. Она надевала столько украшений, сколько было приглашенных журналистов – журналистов моды, в основном женщин, но тактика оставалась неизменной и для мужчин. «Четыре журналиста, четыре украшения. Украшение станет лучшим подарком, особенно если вы сами его носили. Поэтому я сама надеваю их, прежде чем подарить».
После приятной трапезы и не менее приятной беседы Мадам на прощание раздавала гостям подарки: «перстень, который принесет вам удачу», «браслет, подобранный в цвет ваших глаз, дорогая», «брошь того же тона, что и ваше очаровательное платье», «жемчуг, который обязательно покорит вашу супругу», и так далее… Каждый уносил с собой роскошный подарок! Перед этим Мадам никогда не упускала случая представить взорам восхищенных гостей свои бесчисленные наряды: это маленькое платье было создано специально для нее Баленсиагой, а это – Жанной Ланвен, а это исполнено по эскизу Пуаре, а вот норковое манто от Максимилиана она больше не носит и просто хранит как память. После всего этого журналисты уже не могли не написать обещанной статьи.
В тот год Мадам снова искала секретаря для своего директора Эммануэля Амейсена. Директор по кадрам разместил объявление во множестве газет и среди прочих претендентов встретился с одной молодой женщиной, имевшей техническое образование, но желавшей поменять род занятий. Она обладала бесценным для международной компании качеством: свободно говорила на английском, немецком и итальянском языках. Он попросил ее подождать несколько минут и исчез. Потом он вернулся «с маленькой славной женщиной», которая поговорила с ней на английском языке и задавала огромное количество вопросов о ее прежних местах работы, о бывших должностях и обязанностях, и еще на самые разные темы. Молодая женщина отвечала уверенно на все вопросы. Потом «маленькая славная женщина» ушла, а провожавший ее директор вернулся и сказал, что она произвела очень хорошее впечатление на Мадам Рубинштейн, «но мы с вами свяжемся позже». Сильвия Бедхе лишилась дара речи. Она не только не узнала собеседницу, но, по ее словам, «даже не знала о ее существовании: для меня слова “Хелена Рубинштейн” были просто названием марки». Сильвию Бедхе взяли на работу.