Она рассказывала все это, когда в комнату вошли Альбер, сиделка и Нэнси. Потом пришли Ньюта, жена Роя, и Мала. Альбер, которого сильно напугали бандиты, был в шоке. С большим трудом Альбер рассказал, что он открыл дверь трем мужчинам, чьи лица он не смог разглядеть, потому что на головах у них были надеты женские чулки – потом полиция нашла их в лифте. Они потребовали отвести их к княгине Гуриели. Почти бегом преодолев пятьсот метров, отделяющие черный вход от ее комнаты, они, задыхаясь, вбежали к ней в спальню. Хелена в этот момент мирно лежала в постели, грызла тост и читала New York Times. Через несколько минут, в половине девятого, горничная Матильда вошла в комнату и увидела, что трое мужчин угрожают пистолетом Мадам. Она закричала.
– Чего вы хотите? – спросила их Хелена, стараясь говорить твердо.
– Отдайте нам ключи от сейфа, или мы вас убьем, – потребовал один из них.
– Я старая женщина и смерти не боюсь, – сухо сказала Мадам. – Можете меня убить, но ограбить себя я не позволю. А теперь уходите!
Хелена сделала вид, что снова погрузилась в чтение, и вдруг вспомнила, что ключи от сейфа находятся в сумочке, которую легко заметить под кипой бумаг. Пользуясь тем, что грабители были заняты опустошением ящиков комода, она быстро вытащила ключи и спрятала в декольте. Минутой позже один из бандитов заметил сумочку и вытряхнул ее содержимое на кровать… Губная помада, несколько двадцатидолларовых купюр, разные документы и серьги с большими бриллиантами. Ей удалось накрыть серьги бумажной салфеткой, пока вор рассматривал купюры. Два его товарища в это время тщетно пытались вскрыть дверцу ее «сокровищницы». К их досаде, дубовая дверца не поддавалась, замки были очень крепкие. А княгиня упрямо отказывалась отдать ключи.
В этом месте Нэнси Голдберг нервно вздохнула.
– Вообразите только, если бы я тогда вошла! Какая это иногда удача – опоздать!
– Удача всегда вас просто преследует, – отрезала Мадам и продолжила свой рассказ.
Было уже почти девять часов, и бандиты забеспокоились. Скоро, так или иначе, в комнату кто-нибудь войдет. Мадам сказала, что в тот момент – ключи были в сохранности, серьги внимания грабителей не привлекали – она чувствовала себя совершенно спокойно и даже немного «нахально». Один из мужчин неожиданно бросился к ней, сорвал с нее одеяло и заставил подняться на ноги. Потом он привязал ее к пресловутому стулу, сделав веревки из разорванной шелковой простыни. Тогда она начала кричать, а Альбер, который к тому времени тоже освободился от пут, стал звать на помощь. Дело принимало плохой оборот, и троица поспешила ретироваться с добычей, состоявшей всего из нескольких банковских билетов, которые они нашли в сумочке.
Наступила тишина. Потом все заговорили одновременно, стараясь объяснить этот случай.
– Они могли бы взять рисунок Пикассо или гуашь Брака, которые висят над камином, – сказал Патрик.
– Безусловно! Но, возможно, они не обладают вашим тонким вкусом и не очень увлечены искусством, – ответила Хелена.
Нэнси Голдберг продолжала нагнетать страсти:
– Они могли бы забрать несколько золотых шкатулок и драгоценности на полках!
– Точно, но зрение у них не такое острое, как у вас…
– Они могли бы взять соболей в шкафу в гардеробной, – подала голос невестка Мадам.
– Ах вот как… Вас интересуют мои меха?[157]
Она ответила на все вопросы, а потом стала размышлять, кто же были эти воры, и быстро пришла к выводу, что они знали ее и что, возможно, были сотрудниками компании! Наконец, пришла Анна Уолш, новый директор по связям с общественностью, и сказала, что все крупные телеканалы ждут интервью с ней.
Мадам, не теряя времени, стала готовиться к появлению на экране. Она тщательно сделала макияж и довольно долго перебирала украшения – выбор пал на жемчуг, который хранился в единственном шкафу, который грабители не стали вскрывать. Потом она дала распоряжение Патрику заказать машину, «такую огромную, черную и блестящую, в которой час стоит не меньше пятидесяти долларов».
По словам Патрика, она предстала перед телекамерами почти неестественно спокойной. Она шла, слегка покачиваясь, как языческая богиня, всем демонстрируя драгоценности, которые грабителям не удалось у нее похитить. На алой бархатной шапочке сверкала барочная жемчужная брошь, переливаясь в лучах весеннего солнца. Ожерелье из крупных жемчужин почти не позволяло ей поворачивать голову, и весь ее пурпурный костюм тоже был украшен жемчугом.
Журналистам, забросавшим ее вопросами, она отвечала:
– Меня ограбили, это может со всяким случиться. Забрали сотню долларов, но я выиграю их сегодня вечером в бридж.
Потом она села в большой черный лимузин, помахав толпе рукой, как королева Англии из кареты, и отбыла, как бы по плану, на завод на Лонг-Айленде.
Пресса безумствовала, превознося ее мужество. Несколько лет спустя в серии очерков «Женщины-миллиардеры» Поль-Лу Сулицер так описывает это происшествие:
«Однажды в ее квартиру на Парк-авеню вломились грабители. Они быстро скрутили всех домочадцев. Между ними и сейфом с невероятными драгоценностями стояла только она, девяностолетняя женщина, прямая, как фортепианная табуретка.
…Она разговаривала с ними грозно, словно Елизавета I, отправляющая войска на завоевание мира. Они застыли, ошеломленные силой и глубиной этого голоса, исходящего от такой миниатюрной старой дамы…
И кто бы мог подумать? Они в испуге бежали! Она этому не удивилась. “Эти клоуны думали испугать меня?” – говорила она, смеясь».
Грабителей так и не поймали. После этого случая Хелена поменяла все замки и установила очень сложную охранную систему. Несмотря на все эти предосторожности, она не могла избавиться от тревоги. «Я боюсь», – все время повторяла она. Секретарю, который спросил ее, чего она теперь опасается, она ответила:
– Они могут вернуться. Они или другие. И в следующий раз удача может от меня отвернуться…
Глава 38. Мадам умирает
Уже некоторое время назад Мадам отказалась от привычки рано вставать. Она все позже и позже приезжала в контору, а частенько вообще принимала коллег лежа в кровати у себя в спальне. После парижского происшествия у нее появилась привычка собирать всех у себя в девять часов. Она не была больна, но все время чувствовала себя усталой. Она все так же решительно и властно бросалась на решение любой проблемы и все так же сурово отчитывала тех, кто, по ее мнению, не выполнял своей работы с должным рвением.
Но случай с ограблением потряс ее, и с каждым месяцем Хелена все больше слабела. Она без конца жаловалась – она-то, которая не терпела малейших проявлений слабости! В день она проглатывала не меньше двадцати таблеток. Хелена чувствовала, что земля уходит из-под ног. «Я боюсь», – часто говорила она Патрику.
Каждый день к ней приходили врачи, и она подвергалась долгим и мучительным обследованиям. «Лучше бы меня оставили спокойно умирать, – умоляла она иногда, а потом добавляла, горестно глядя на Патрика: – К тому же знаете ли вы, во сколько мне все это обходится?» Все чаще она проводила целый день лежа в постели. Кровать была оборудована специальным кислородным аппаратом. Казалось, ничего уже в ее организме не работает так, как надо…
Понимая ситуацию, каждый по-своему пытался ее развлечь, но ее интересовал единственный документ в огромной папке из черной кожи – завещание. Он был настолько объемен, что его пришлось отдать в переплетную мастерскую. Она постоянно добавляла туда новые имена. Раньше, бывало, Мадам спала с сумочкой, где хранились драгоценности и разные секретные штучки, которые она подкладывала в сумку в зависимости от настроения. Теперь она спала со своим завещанием.
Она очень страдала от летней нью-йоркской жары и решила уехать в Европу, во Францию. Патрик запаниковал, но один из врачей признался ему, что она может умереть в любой момент, неважно где, так что какой смысл ее удерживать!
Париж, который она так любила, больше не доставлял удовольствия. Она не выходила из дома, не сделала ни одной покупки, и только присутствие некоторых из друзей ободряло ее. С Эдмондой Шарль-Ру она, бывало, ходила обедать в бистро, но в Париже ей не хватало воздуха, и Хелена захотела поехать к морю. По настоянию Патрика они отправились к Нине Мдивани. Ей очень понравились и Танжер, и Касабланка. На следующий день после приезда Хелена призналась, что чувствует себя немного лучше.
Пробыв в Марокко две недели, Патрик и Хелена вернулись во Францию. Словно охваченная каким-то предчувствием, Хелена захотела проехаться по местам, которые когда-то больше всего любила. Патрик исполнял любое ее желание, и первым уголком, куда они отправились, стал блошиный рынок Сент-Уэн. «Здесь мне несколько раз очень везло!» Потом Онфлер, где она помирилась с Эдвардом после первой большой ссоры. И наконец, поездка по Франции завершилась возле Сен-Клу, на ее заводе. «Здесь прошли мои самые счастливые времена…»
Белый дом в Грассе и мельница Комб-ля-Вилль были проданы за несколько лет до этого. Во Франции у нее оставалась только квартира на острове Сен-Луи. «Когда я умру, ее тоже надо будет продать. Зачем оставлять ее кому-то? Рой ее не любит. Все, что у меня есть, надо продать. Я уже договорилась с нотариусом, чтобы оплатить права наследования».
Она все чаще говорила о смерти. Беспокоилась, что станет с Патриком, когда она уйдет. Он, кстати, тоже думал об этом… Они вернулись в Нью-Йорк под Новый год. В том году она не устраивала у себя рождественский прием и отклонила приглашение Роя провести праздники у него. Она продолжала бесконечно жаловаться, по поводу и без, на время, на погоду, на ледяной ветер в Нью-Йорке. Как-то утром она спросила Патрика, боится ли он смерти?
– Она неизбежна, – ответил он, пожав плечами. Потом задал ей тот же вопрос.
– Сейчас – совсем нет. Раньше очень боялась, но ожидание затянулось. Смерть должна быть очень интересным переживанием.