Яркой вспышкой – рычащий танк и он, Гришка, скорчившийся перед ним в яме. В руке – связка гранат. Дикий страх наматывает кишки на ледяной кулак, и уже не вспомнить, зачем он здесь, в этой яме. Но вот проползает над макушкой стальное брюхо, и Гришка чуток оживает. В голове по-прежнему пусто, но руки знают свое дело. Скорей бросить, пока немец не ушел далеко. А то тяжеленная связка попросту не долетит.
Завод… Виктор Прохорович, мастер. Улыбается, принимая от Гришки его первую деталь. «А из тебя выйдет толк». Станки, запах масла, визг куска металла, становящегося – изделием. Усталость с отчетливым привкусом гордости после рабочей смены.
Григорий Степанович возвращался из прошлого в настоящее, и на душе постепенно становилось спокойнее. Нет, не все так плохо. Вот же помнит, словно это было только вчера.
Промелькнул перед внутренним взором августовский путч, за ним распад Союза в конце декабря… и Григорий Степанович остановился, с разбегу угодив в серый туман.
Все, что ли? Но за окном явно набирала силу весна, а стало быть, хотя бы несколько месяцев уже должно было пройти.
Чувствуя, как слабеют ноги, старик кое-как добрел до кресла и мешком свалился в него.
Внутренности, как тогда, на войне, кто-то снова медленно наматывал на ледяной кулак. Только не было теперь перед Гришкой врага, не было рычащего стального чудовища, которого можно было бояться, но которое можно было и победить, взорвав к чертовой матери.
Враг оказался внутри самого Григория Степановича и одерживал победу за победой, пожирая память.
Старику почудился тихий смех, будто бы склероз, торжествуя, насмехался над ним…
Месяца три-четыре. Это уж точно. А может, и больше. Еще два года сверху? Пять? Десять? Сколько?
Григорий Степанович повел вокруг себя мутным взглядом. Заметив на стене календарь, привстал было, но тут же опустился обратно. Собраться с духом, чтобы узнать правду, удалось только минуты через две.
Красный квадратик на прозрачной ленте сообщил ему, что сегодня – двадцать четвертое число. С усилием подняв глаза выше, старик прочитал: «Апрель» и «1996».
Между лопаток скатилась холодная капля. Дотронувшись рукой до шеи, Григорий Степанович ощутил под пальцами мокрые завитки волос.
Значит, четыре с лишним года… если он, конечно, не забывал следить за календарем.
Что же делать?
Он покосился через плечо на книжную полку. Нет… это он уже проходил. Не помогло.
Надо идти в поликлинику.
Найдя выход из ситуации, Григорий Степанович чуть приободрился. Наверняка есть лекарства, а может, и еще какие-нибудь способы лечения. Должны быть. Ему помогут.
Если только по пути он не забудет, зачем идет.
Старик замер, а затем яростно затряс головой. Нет! Он будет твердить это всю дорогу, без перерыва, пусть даже вслух, и плевать на то, что о нем подумают, только бы добиться своего!
К поликлинике Григорий Степанович подошел уже через пятнадцать минут, благо до нее было рукой подать – всего-то пройти через парк.
Еще минут двадцать пришлось отстоять в очереди в регистратуру. Все это время старик беззвучно шевелил губами, повторяя про себя, зачем пришел.
– Девушка, у меня память отказывает. К кому обратиться? – понизив голос, спросил он.
– Это вам к неврологу. Сегодня запись уже закончилась, приходите в следующий раз. И постарайтесь пораньше, к открытию.
Григорий Степанович растерянно посмотрел на регистраторшу.
– Но мне сегодня… мне срочно.
Та устало вздохнула:
– Всем срочно. Вас много, а невролог у нас один. Он же не может круглыми сутками работать. Запишитесь и приходите.
Но Григорий Степанович продолжал топтаться у окошечка, и тогда женщина лет сорока пяти – пятидесяти, которая стояла за ним, попросту оттерла старика в сторону.
Заметив стенд с расписанием врачей, он подошел к нему и, прищурившись, стал искать невролога.
Если записаться завтра, то когда же он сможет попасть на прием? Григорий Степанович решил спросить.
– Опять вы? – Девушка поморщилась. – Ну я же вам сказала – записывайтесь и приходите. Или вы уже забыли?
Очередь захихикала.
Кровь бросилась старику в лицо. Он сжал кулаки, открыл рот… а затем, сплюнув, развернулся и вышел из поликлиники. Нет, не стоит ругаться и тратить на это время. Все равно не поймут ничего. У этой фифочки на лице все написано. А у него каждая минута на счету.
И с чего он вообще взял, что здесь ему помогут?
Но что же тогда делать?
Дойдя до парка, Григорий Степанович опустился на первую же скамейку и задумался. Если сам он не справился, а эти… – коновалы! – и браться за дело не хотят, то к кому же обратиться?
Ему припомнились первые послевоенные годы. С врачами было туго, и все село со своими хворями бегало к бабке Марье. Знахаркой она была умелой и не отказывала никогда, даже если приходили ночь-полночь.
Вот!
Народные целители, конечно. Осталось только найти толкового, настоящего. Знать бы еще, где искать… может, в газетах есть что-нибудь? Стоит попробовать – надо же с чего-то начинать.
Григорий Степанович поднялся, похлопал себя по карманам. Кошелька в них не оказалось. Что ж, значит, придется зайти за деньгами домой.
Старик повернулся и зашагал по дорожке. Сейчас, сейчас он возьмет кошелек, дойдет до «Союзпечати» и спросит про народных целителей. А там будет видно.
Интересно, а может, и ходить никуда не надо? Может, у него дома есть вырезки?
Дома…
Григорий Степанович замедлил шаг, а затем остановился.
Господи!
Где его дом?
Он обернулся вокруг себя.
Куда идти? Вперед? А может, надо назад?
Голова закружилась, и старик, не удержавшись на ногах, осел на землю. Привалился спиной к стволу какого-то дерева, задышал глубоко и часто.
Не может быть!
Сейчас, сейчас он обязательно вспомнит, где живет. Конечно, вспомнит, а как же иначе. Ведь он там уже… сколько же лет он там уже?..
Григорий Степанович тихо заплакал, беспомощно оглядываясь по сторонам. По ветвям пронесся порыв ветра, и они отозвались на плач старика злорадным шорохом.
Мысли путались, сталкивались одна с другой. Старик сполз на землю и уставился в небо. Кроны в зеленом пушке недавно лопнувших почек плавно закружились перед глазами.
Он попытался сосредоточиться, но из этого мало что вышло. Из теплого омута, в который все глубже погружалось сознание, вынырнули звуки детского смеха и плеск воды. «Гришка! Гриня! Айда за нами!» – прозвенели мальчишеские голоса.
Гриша? Это он – Гриша?
Кто он?..
Григорий Степанович, затаившись, наблюдал, как его тело двигается само по себе. Вот, дернувшись, руки легли ладонями на землю и попытались приподнять корпус над землей. Потерпев неудачу, неведомый кукловод согнул руки в локтях и попытался снова. На этот раз удалось. Приняв позу полулежа, тело дернулось и оперлось плечами на ствол дерева.
Короткая передышка – и Григорий Степанович увидел, как он пытается встать. Удалось не сразу. Наконец тело выпрямилось и, оторвавшись от дерева, сделало первый шаг. Опорная нога подломилась в колене, и все пришлось начинать сначала.
Все это время сам Григорий Степанович вел себя очень тихо.
Он помнил, как оказался в парке. Помнил, как над ним смеялась регистраторша. Помнил почти все, что с ним случилось за последние дни, кроме понедельника и первой половины вторника. Эту дыру затягивал уже знакомый ему серый туман.
Но память не помогала понять, почему сейчас он не хозяин своего тела. Едва очнувшись и осознав это, Григорий Степанович поддался на миг панике – и чуть не наломал дров. Слава богу, сработала партизанская выучка: если ты чего-то не понимаешь, сиди тихо и смотри, пока не поймешь. Глядишь, жив останешься.
И Григорий Степанович замер. Прислушался.
Вскоре он услышал тихий голос. Кем бы ни был его хозяин, на ветерана он не обращал никакого внимания. Ему было не до того: непослушное тело требовало всех сил без остатка.
Послушав еще немного – тело тем временем, пьяно пошатываясь и время от времени подергиваясь, словно кукла на веревочках, зашагало к выходу из парка, – Григорий Степанович едва смог удержаться от того, чтоб не выматериться в сорок петель.
Вот, значит, как.
Тварь была довольна. План сработал как надо. Осталось только занять тело.
Она не торопилась. Скользя вокруг Григория Степановича незримой тенью, тварь наслаждалась беспомощным видом жертвы, распростертой на земле.
Победа далась даже легче и приятней, чем предполагалось. И уж точно новый способ был надежнее тех, которыми пользовались сородичи твари. Это стало ясно еще до вселения.
Оно должно было стать для нее первым. В отличие от сверстников, тварь не спешила. Долгое время она просто следила за тем, как это делают другие. Подмечала ошибки, размышляла над тем, как их избежать.
Ее сородичи, выбрав подходящую жертву, вселялись сразу и боролись с хозяевами тел уже внутри. Бывало, что люди быстро сдавались, и тогда все заканчивалось хорошо. Твари пользовались телами, пока те не отказывали.
Но случалось и по-иному. Порой родственники жертв звали священников, чтобы те изгнали тварей. Тем, кто верил по-настоящему, это время от времени удавалось. А бывало и так, что сами жертвы сражались до конца. За все эти тысячелетия победить смогли единицы. Однако сама борьба привлекала к себе столько внимания, что жертвы зачастую отправлялись на костер или – позже – в сумасшедшие дома. Последнее для тварей было даже хуже сжигания, так как, вселившись, они могли покинуть тело жертвы только после ее смерти. Муки гибели в огне, разделенные с жертвой, ничего не стоили по сравнению с годами заключения в больнице.
Тварь не хотела для себя такой участи. Терять так много времени зря? Пусть рискуют другие, если им нравится.
Однажды она поняла: надо съесть человека заранее. Надо отнять у него то, что дает ему силы жить, – память.