Старик остановился, чтобы перевести дух. Рассказ, похоже, заставил его несколько взволноваться. Кавалли терпеливо ожидал продолжения.
– Не так давно, около месяца назад, нам стало известно, что рекомый француз прибыл в Венецию. Узнав каким-то образом о месте нашего проживания, он вскоре явился с визитом…
Тут Бонафеде прервался в явном смущении. Затем, подняв глаза и встретив холодный, немигающий взгляд инквизитора, продолжил:
– Не утая, скажу, что мы, по воле обстоятельств, испытываем некоторую нужду в деньгах. Хитрецу, похоже, стало о том известно, и он предложил ссудить мне определенную сумму. Я с благодарностью принял это одолжение, а после, уступив просьбам дочери, на некоторое время оставил их наедине. Вскоре Нуафьер покинул мой дом. После этого мою дочь стали охватывать слабость и уныние, растущие день ото дня. Она быстро утомлялась и много спала, а с каждым пробуждением разум ее все больше угасал. Это продлилось почти три недели, приведя к столь печальному финалу, о коем вам известно, святой отец.
– Обращайтесь ко мне «синьоре секретарь», – сухо произнес Кавалли. – Я состою на службе инквизиции, но не являюсь лицом духовным [5].
Старый граф с готовностью кивнул. Впрочем, рассказ его уже был закончен, хоть и требовал некоторых разъяснений.
– Скажите, синьоре граф, – подавшись вперед и сплетя пальцы, спросил Circospetto, – было ли вам известно, что вашу дочь в последние недели посещали кошмарные видения?
– Да, синьоре секретарь, – кивнул Бонафеде, – но в необразованности своей я принимал их за дурные сны, которые часто посещают молодых девиц в дни душевных переживаний.
– Эти видения есть следствие колдовских наваждений, – веско произнес инквизитор, – и первейший знак наложенных на вашу дочь вредоносных заклятий.
Кровь отхлынула от лица графа, губы его сжались, а подбородок мелко задрожал. Широко открытыми глазами он взирал на могущественного инквизитора, не решаясь произнести ни слова.
– Можете ли вы что-либо добавить к сказанному? – спросил Кавалли после недолгого молчания. – Не произносил ли при вас этот Нуафьер речей на странном, незнакомом языке? Не было ли при нем предметов или украшений, которые вам показались странными, возможно – старомодными? Может быть, ваша дочь передала ему что-то из личных вещей в качестве символа внимания. Платок, например, или перчатку?
На задаваемые один за другим вопросы старик только суетливо мотал головой в знак отрицания. Лишь над последнем он задумался.
– Мне кажется, такое могло быть, синьоре секретарь, – произнес он наконец. – Не могу утверждать с полной уверенностью, но я отметил, что дочь моя после описанного мной свидания перестала надевать один из перстней, унаследованных ею от покойной матери. Он был очень дорог ей, и потому даже в нашем трудном положении мы не продали и не заложили его, хотя я неоднократно предлагал это.
– Как выглядел перстень? – Худые пальцы Circospetto с силой сжали резные подлокотники кресла.
– Продолговатый ограненный изумруд в тонкой золотой оправе, – с готовностью ответил Бонафеде.
Этот перстень был сродни отпечатку лапы во влажной глине, который оставляет волк, уходя от загонщиков. Явный знак.
Домминико медленно снял черную бархатную перчатку и провел ладонью по щеке. Кожа была почти ощутимо мокрой, словно бы он недавно умывался. Это все воздух: он был пропитан влагой так сильно, что казалось, еще немного – и она начнет собираться в капли, против всяких природных законов висящие над землей. Вечерело. Дневной свет угасал, и вода в канале постепенно обращалась из белесо-лазурной в обсидианово-синюю. Слух инквизитора уловил мерный плеск весла. Вскоре из-за поворота показалась небольшая гондола, лишенная каких-либо приметных украшений. Паланкин, укрывавший место пассажира, также не отличался искусной резьбой рамы и роскошью ткани полога. При этом он надежно скрывал тех, кто мог под ним расположиться, и глушил беседу, буде такая имела место быть.
Сегодня у Circospetto не было попутчиков. Он планировал навестить одного из своих осведомителей, Клодио Мануцци, зарабатывавшего на жизнь огранкой камней и проживавшего на острове Мурано, известном своими стеклодувными мастерскими. Безвозвратно ушли те времена, когда венецианское стекло было тайной за семью печатями, и попасть на этот остров, расположенный в северо-восточной оконечности Венеции, являлось делом крайне сложным. Сейчас всякий мог посетить Мурано как по личной, так и по деловой надобности. Дело Домминико Кавалли, впрочем, трудно было отнести к одной из этих категорий. Если бы кто-то спросил его, с какой целью он отправился сюда, ответом скорее всего было бы:
– В эту ночь я не посещал остров Мурано.
Тайна, которой окружал свои действия секретарь государственной инквизиции, оставалась тайной даже для тех, кто стоял над ним, – могущественного триумвирата. В защиту членов последнего стоит сказать, что сами они никогда излишне не усердствовали в ее раскрытии.
Дом Мануцци не отличался роскошью: трудясь над драгоценными камнями, человек этот, по большей части, прикладывал руки к чужой собственности, вверенной ему исключительно на время работы. И все же ремесло огранщика делало его вхожим в самые богатые венецианские палаццо. Оттого он был особенно ценным агентом Кавалли.
Инквизитор трижды ударил в бронзовую колотушку, отлитую в виде льва, сжимавшего в пасти кольцо, и терпеливо стал дожидаться ответа. Стук этот был хорошо известен хозяину дома, и потому, даже явись Circospetto посреди ночи, долго ждать под дверью ему бы не пришлось. К тому же сегодняшняя вечерняя встреча была условленна заранее.
Поводом к ней стал второй разговор, предметом которого был зловещий француз.
Клодио Мануцци явился к Кавалли три дня назад, передав через слугу любопытную записку. Ознакомившись с ее содержанием, инквизитор без промедления принял своего шпиона.
– В твоей записке говорится, что ты вчера был у человека, в доме которого видел колдовские книги, – без приветствий произнес Circospetto.
Одетый в неброский камзол, худой, как палка, огранщик низко поклонился:
– Истинно так, синьоре секретарь. Этот пройдоха пожелал приобрести у меня бриллианты в кредит, на что я решил, что прежде должен осмотреть его жилище, дабы убедиться в его кредитоспособности.
– Как его звали?
– Жакомо Нуафьерро, синьоре секретарь. Так я запомнил – французские имена для меня тяжелы и непривычны.
Инквизитор стоял у окна, наблюдая, как, едва различимый в вечерней дымке, тонет за горизонтом мутный медяк солнца. Дом Кавалли располагался в юго-восточной части острова Джудакка, окнами глядя в открытое море. Осень в этом году пришла необычайно рано, затянув небо низкими серыми тучами и принеся холодные штормовые ветра.
– Что за книги ты увидел в его доме? – спросил Кавалли, неторопливо обернувшись к собеседнику.
– «Ключ Соломона», «Пикатрикс» и «Зекорбен» – те, что я запомнил с его слов, и иные, названия которых я не уловил, больно уж мудрено они звучали. Но француз, видя мой интерес к этим томам, принялся разглагольствовать о том, как благодаря им научился повелевать духами четырех первоэлементов.
Инквизитор в молчании и неподвижности смотрел на стоящего перед ним человека. Немигающий взгляд его, казалось, обозревал иные пространства, далекие от этого места. Circospetto размышлял.
– Отправляйся к этому французу, – произнес он наконец. – Я должен быть уверен, что все это – не твоя ошибка и не бахвальство молодого прощелыги. Скажи, что знаешь человека, готового заплатить за эти книги тысячу цехинов, но прежде он хочет на них взглянуть, чтобы убедиться в их подлинности.
– Эти книги я должен показать вам? – Мануцци скорее утверждал, чем спрашивал.
Кавалли кивнул:
– Да. И, чем скорее, тем лучше.
Огранщик не стал мешкать с исполнением поручения – и вот могущественный секретарь инквизиции стоит у его дверей. Можно было вызвать Мануццо к себе и не утруждаться дальней поездкой, но Домминико Кавалли был весьма щепетилен во всех своих поступках. Человеку стороннему он сказал бы, что не желает осквернять свой дом богопротивными трудами. Внутри же себя он следовал несколько иному принципу: нельзя пренебрегать даже самым малым поводом, из которого может родиться обвинение. Circospetto не верил в нерушимость дружбы – но верил в силу вражды.
Щелкнул замок, и в образовавшейся щели проступила залитая желтым светом фигура огранщика.
– Синьоре секретарь, – склонил он голову, впуская гостя в свой дом.
Убранство этого обиталища, вне всякого сомнения, вызвало бы презрительные усмешки у спесивых обитателей кварталов Сан-Поло или Сан-Марко. Но Кавалли, чей достаток мог посрамить многих из них, не изменился в лице даже на мгновение.
– Не желаете вина? – услужливо предложил огранщик.
Кавалли покачал головой:
– Нет. Где книги?
– Они здесь. Следуйте за мной, синьоре секретарь, – согнув спину, сделал приглашающий жест Мануццо.
Они прошли в тесную комнату на втором этаже, где на небольшом столе лежало три массивных тома в толстых кожаных переплетах. Circospetto сделал несколько неторопливых шагов, остановившись в итоге у стола. Он не спешил прикасаться к книгам, внимательно разглядывая обложку верхней. Наконец он осторожно притронулся к обложке кончиками пальцев, словно пытаясь почувствовать что-то, скрытое под ней. Мануццо стоял у дверей, по-птичьи вытягивая шею в попытке заглянуть инквизитору через плечо.
Кавалли осторожно раскрыл книгу, перевернул несколько страниц. Сомнений быть не могло – в его руках находились вместилища колдовского знания. Издания были довольно новыми – перепечатанные копии древних фолиантов, написанных несколько столетий назад. Наверняка часть запретного знания при перепечатке утратилась или исказилась, но даже того, что сохранилось, было довольно для ареста француза. Однако что-то тревожило Домминико. Будь Нуафьер практикующим колдуном, стал бы он отдавать столь ценные фолианты первому встречному? Несомненно, для этих изданий тысяча цехинов была очень хорошей ценой, но…