— Эй, офицер, ты мертвый или раненый? — тихонько спросила Аня и почувствовала вкус ментола уже не во рту, а в животе. Странно как-то у нее внутри все устроено.
А офицер то ли застонал, то ли не застонал.
Маньяк в кримпленовых штанах на секунду приоткрыл дверь и снова исчез. Ментоловый комок таял в животе, и холодноватый привкус его медленно просачивался в ноги. Аня расстегнула мокрое пальто, которое стало уже расслабляюще теплым и, не вставая с места, чтобы никто не заметил шевеления, вытащила руки из рукавов. Сумку пришлось оставить. Скоро будет станция, а потом большой перегон — минут на двадцать, — а провести целых двадцать минут в обществе одного маньяка и нескольких пэтэушников Ане вовсе не хотелось, тем более, что за двадцать минут они ее двадцать раз убьют. Оставив вещи и стараясь не смотреть под ноги на ручеек, в кое-как наброшенном на плечи пальто, Аня направилась в тот тамбур, где их было несколько, потому что хоть их и было несколько, но они все были стриженные, модненькие, и Аня предпочла их тупорылому волосатику.
"Идет-коза-рогатая — бэ-э-э..." — сказала Аня сама себе для храбрости, выставила два пальца — рожки — вперед, и, не глядя на мертвых влюбленных, проследовала мимо них в тамбур. Тут она сообразила, что все продолжает делать рукой "забодаю-забодаю", и решила уже не останавливаться — протянула эту руку с рожками к тому мальчишке, что был поближе, и несколько развязно сказала:
— Закурить не найдется?
— Без фильтра будешь? — еще развязнее спросил юный убийца и достал из кармана пегих штанов мягкую и мятую пачку кубинских сигарет.
Аня зажала сигаретку двумя пальцами, которыми изображала козу, отвернулась к стеклу, за которым было темно и был темный дождь, и со свистом выпустила дым в лицо своему отражению. Но дверь откроется с другой стороны, а там стоит уже вся компания, даже тот пришел, которому полагалось задний тамбур караулить.
"Эстеты проклятые, это они мне последнюю сигаретку перед смертью выкурить позволили. Гады."
Электричка затормозила, дверь открылась,
— Бэ-э-э!... — зарычала Аня и бросилась прямо на них подобно боевому слону. У них реакция неплохая, они схватили ее за плечи, но Аня сбросила пальто, мокрое и теплое, и пока они под ним барахтались, Аня выскочила, и электричка отправилась дальше, причем Аня заметила, что в другую дверь того же вагона влез кто-то с корзинками.
Порыв ветра сорвал с ближайшей ветки мокрый листочек и приклеил его Ане на лоб. Аня помахала вслед поезду мертвецов.
Следующая электричка подъехала минут через десять, Ане опять повезло. Там тоже было очень тепло, и она заснула.
Разбудил ее, как водится, контролер. Боже мой, в такое время!
— Ваш билет, девушка, — сказал он, смущенно глядя ей под ноги.
Аня тоже посмотрела себе под ноги и увидела кровавые следы. Как это она умудрилась вляпаться! Она поджала ноги и пожала плечами — билет-то остался в сумке. Хорошо еще, что у Ани была привычка рассовывать бумажные денежки по глубоким карманам суконной теплой юбки — она наскребла бумажек на штраф, и даже еще остался рубль, а когда контролер ушел, Аня стала размазывать туфлей кровь на полу. Потом вспомнила про листочек и отодрала его ото лба. Листочек успел присохнуть. Аня бросила его на пол и растерла ногой. Лень по-своему изощренна. Впереди нос, сзади зад. И не наоборот.
И она опять уснула и проснулась уже в Москве. От темного дождя юбка разбухла, пока Аня дошла до метро. Она разменяла рубль, съехала вниз и, стоя на самом краешке платформы, вытянула шею в ту сторону, откуда должен был появиться поезд. Там, "у первого вагона", скопилось человек десять сонных пассажиров. Поезд сверкнул очами и начал тормозить. Аня приготовилась — и тут ее кто-то сильно толкнул в спину, и в следующее мгновение она оказалась под колесами поезда.
— Бэ-э-э, — сказала Аня и прижалась к матушке черной земле — иначе говоря, проворно нырнула в углубление между рельсами. Первый вагон наехал на нее и тут же остановился, так что окрашенные кровью Анины подметки с прилипшим растерзанным листиком остались снаружи.
"Господи! Не дай бог, чтоб было смешно..."
— Девушка! Вы живы, девушка? Если живы, то ползите назад.
Молоденький машинист теребил Аню за ногу.
— Я не могу назад, — гулким голосом ответила Аня, — мне ваш поезд на юбку наступил.
— А ты сними юбку! — загоготали наверху.
Аня лягнула машиниста ногой и потребовала, чтобы поезд слегка отъехал назад.
— Никаких назад, вперед поезжай! — крикнул кто-то.
— Граждане пассажиры! Успокойтесь. Ни назад, ни вперед я по живому человеку не поеду.
— Что же мне, ночевать под брюхом твоей машины?
— Товарищи! Может быть, у кого-нибудь есть ножницы?
— Ну откуда в метро ножницы?
— Вот у этого наверняка ножик есть.
— У меня есть ножницы, маникюрные.
Машинист взял у дамочки ножницы и передал их Ане. "Надо же, ну и штучка, — думала Аня, отгрызая кривыми ножницами изрядный кусок подола, — у нее даже ножницы пахнут французскими духами... Не она ли меня под поезд столкнула..."
Кусок юбки остался под колесами, а сама хозяйка юбки поползла задом наперед и выползла из-под поезда.
— Возьмите ножницы.
— Возьмите их себе на память.
— Очень мне нужны ваши подарки! — возмутилась Аня и швырнула ножницы под ноги дарительнице.
Потом она подтянулась на руках, легла животом на край платформы, с трудом закинула ногу и наконец встала, отряхнула руки и вошла в вагон.
Она вошла и села на свободное место, и все остальные тоже вошли и сели. Никто не стоял, и все места были заняты. Сколько мест, столько и пассажиров, ни одним пассажиром больше, ни одним пассажиром меньше. Так что можно было ехать.
Аня с интересом посмотрела на свою юбку, лохмато обрезанную и годную разве что на изящные тряпочки для пыли. Из юбки торчала красная коленка (колготки были красные), а на коленке — большая круглая дырка — порвала, когда падала, или ножницами зацепила. Дырка была белая. Аня сняла висевшую на шее шариковую ручку, тоже красную, и принялась от нечего делать закрашивать дырку.
И тут в вагон вошел один лишний пассажир, которому не было места. Аня очень не любила, когда в метро кто-то нависал перед ней, особенно чужой мужчина, но где было этому медведю угадать, что он неприятен именно Ане! Он Аню-то как раз и выбрал, чтобы встать над ней, причем левую руку с портфелем он ухитрился поднять вверх и этой рукой держался за сверкающую трубу, а в правой руке у него была книжка, и лицо по причине сильной близорукости погрузилось в книжку до ушей. Время от времени он прогибался, и его неспортивное пузо с пластмассовой молнией посредине почти касалось Аниного лба. Аня вообще терпеть не могла куртки с разъемными молниями, потому что когда человек застегивает такую куртку, издали кажется, что он расстегивает ширинку. А у этого к тому же что-то в куртке распоролось и прямо из молнии, как непристойный символ, свисала длинная нитка. Молодой человек покачивался и непристойная нитка плясала на Аниной красной коленке. Ане это надоело, она намотала нитку на палец и попыталась ее оторвать. Нитка оказалась неожиданно прочной — молодой человек тяжело повалился на Аню, Аня оттолкнула его, но сама вслед за ним покатилась под ноги пассажирам, потому что ее палец был привязан ниточкой к его куртке.
— Тьфу! — сказала она громко, перекусила нитку, еще раз сказала "Тьфу" и пулей вылетела из вагона, к счастью, на своей станции.
И пришла наконец домой. Стоп. А ключа нет. Ане так хотелось спать, что, кажется, она могла бы пройти сквозь закрытую дверь с закрытыми глазами, как призрак. Она вынула шпильку из волос и поковыряла шпилькой в замочной скважине. Неожиданно дверь открылась. Аня зевнула. Не вечер, а сплошное открывание дверей. Дома никого нет. Если бы ей не так сильно хотелось спать, ей было бы очень стыдно. Но ведь когда дома никого нет — так хорошо спится...
Немножко больно было просыпаться — как будто глаза уменьшились за ночь. Ане показалось, что веки чмокнули или чавкнули, когда ей наконец удалось их разомкнуть. Она, конечно, тут же опять зажмурилась, но не так плотно, и одновременно высвободила руку из-под тяжелого одеяла, лениво нащупала ею мягкий, мохнатый от ковра пол; потом из-под одеяла вывалилась вторая рука, и Аня, не делая больше попыток открыть глаза, пошла руками по ковру, медленно стаскивая с кровати свое скомканное, как теплая тряпка, тело.
— Вы простите, девушка, дверь была незаперта.
Аня на всякий случай плотнее прижалась к мягкому полу и потерлась о ковер носом.
— Это кто?
— Параша.
— Кто?
— Прасковья Поварисова, если позволите.
— В-в-в-в...- Аня выдохнула теплый воздух, будто желая душу вдохнуть в этот ковер, а губ от ковра отрывать не желая.
— Девушка, может, вы голову поднимете немножко? Девушка, вот смотрите — старушка, она очень в туалет хочет, можно? Я шла по улице, гляжу — сидит и плачет. А у вас дверь не заперта. Можно, да?
— А вы?
— Что?
— Подите туда же.
— В другой раз.
— Отчего же?
Аня одним глазом посмотрела на ту, с кем разговаривала. Голос у нее был интересный — как тирольское пение, а одета она была скромно и одновременно роскошно — черная юбка из тяжелого шелка и черный же мягкий свитер. А волосы у нее были белые, ниже пояса, и лицо белое, с розовым румянцем, а когда Аня оторвала наконец нос от пола, то почувствовала такой запах таких духов, что у нее чуть голова не закружилась.
— Вы хулиганка? Подите, включите музыку, а то ваша старушка журчит, как ручеек. И дайте мне крем для рук, вон там, у зеркала...
Аня почувствовала вдруг, что кожа на руках очень сухая, стянуло руки, как будто она надела тугие печатки, в которые кто-то почему-то насыпал зубной порошок... Мятный... Ментоловый...
— Скорее... Боже мой, и лицо...
И лицо, и все тело вдруг стало сухим, будто кожа умерла и превратилась в грубый мешок, каким-то образом полный зубного порошка — премерзкое ощущение. Аня задергалась на полу, пытаясь сбросить кожу и рожу, и одежду, а Параша тем временем, схватив баночку с кремом, ловила то руку, то ногу Анину, стараясь намазать пожирнее.