ы понять этот текст, важно помнить, что человек, отлученный «от общения верных», естественно, не имел права на церковное погребение; но, видимо, прелаты Майнца были плохо осведомлены, поскольку, как уверяет Хильдегарда, перед кончиной умерший примирился с Церковью. Тем не менее на непослушный монастырь был наложен интердикт: там не могли совершать Святую Мессу, а псалмы и гимны в течение дня предписано было не петь, а вполголоса читать. Это не могло не печалить Хильдегарду, считавшую музыку очень важной частью жизни общины и формой выражения веры. Это побудило ее написать настоящую апологию музыке в письме к духовенству Майнца.
«Вспомним, — пишет она, — как человек желал обрести глас Духа Живого, утраченный Адамом из-за его непослушания; до грехопадения человек был непорочен и имел голос, подобный тому, что ангелы имеют в силу своей духовной природы (…). Сие подобие гласу ангельскому Адам утратил и настолько позабыл искусство, которым был одарен до греха, что, пробудившись, словно от виденного во сне, он, обманутый хитростью дьявола, сделался невежественным и непостоянным. Восстав на волю Сотворившего его, он по беззаконию своему был погружен во тьму внутреннего неведения. Однако Бог, ради первоначального блаженства сохраняющий души избранных для света Истины, постановил Сам в Себе, что всякий раз, как Он коснется сердца некоторых людей, изливая на них пророческий Дух, Он, вместе с просвещением души, возвратит им нечто от того, чем обладал Адам, прежде чем был наказан за непослушание.
Потому, чтобы человек мог вкусить сладость Божественной хвалы, которой Адам услаждался прежде падения, но позабыл, будучи изгнан (дабы искать ее), пророки, просвещенные тем же Духом, создали не только псалмы и песнопения, певшиеся ради возрастания веры слушающих, но и разного рода музыкальные инструменты, производившие множество звуков, дабы, благодаря как форме и свойствам инструментов, так и смыслу слов, которые повторялись, одухотворенные и наполненные с их помощью, они могли внутренне просвещаться. Вот почему мудрые и ученые люди, подражая святым пророкам, благодаря своему мастерству, тоже нашли некоторые виды инструментов, чтобы петь по благорасположению души. Они преображали то, что пели, искусством и движением своих перстов, уподобившись Адаму, созданному перстом Божиим, то есть Святым Духом, ибо его голос прежде грехопадения был искусен и сладок во всяком созвучии. Если бы он пребывал в состоянии, в каком был сотворен, смертный человек в своей немощи не мог бы выносить силы и звучности его голоса.
Потому, когда лжец сатана услышал, что человек, по вдохновению Божию, поет, подражая сладчайшим песнопениям своей небесной отчизны, и видя, что его ухищрения обращены в ничто, пришел в ужас и стал, терзаясь, искать в безднах своего злого умысла, как бы ему умножить злонамеренность, нечестивые помыслы или суету всякого рода не только в сердце человека, но и в самом сердце Церкви, и повсюду, где возможно, посредством раздоров, соблазнов или неправедных распоряжений воспрепятствовать совершению Божественной хвалы и воспеванию духовных гимнов, уничтожив их благозвучие.
Потому-то, — прибавляет Хильдегарда, — и вам, и всем прелатам надлежит неустанно размышлять об этом и, прежде чем своей властью замыкать уста поющих хвалы Богу в Церкви или запрещать им приступать к таинствам, исследовать причины, по каким вы это делаете, сначала со всем тщанием обсудив их между собой».
Размышления о голосе Адама, который был подобен ангельскому гласу и утрачен вместе с Раем и который человек с трудом восстанавливает с помощью пения и музыки, благодаря боговдохновенным пророкам, — одна из прекраснейших страниц в переписке Хильдегарды. «Душа есть симфония», — говорит она и, верная своему стилю, описывает в том же духе монашескую Литургию Часов — молитвенные хвалы Богу, которые совершаются семь раз в день. По ее мнению, канонические Часы подобны Божественным откровениям библейской эпохи, и она видит связь между этими установленными ритмами дня и моментами творения: «Как тело Иисуса Христа рождено от Духа Святого приснодевством Марии, так и песнь хвалы зачата в Церкви Святым Духом в ладу с небесной гармонией; ведь тело есть воистину одеяние души, имеющей живой голос; потому надлежит, чтобы оно вместе с душой воспевало хвалы Богу голосом, присущим ему. Пророческий Дух повелевает с радостью прославлять Бога на кимвалах и иных музыкальных инструментах, которые создали мудрецы и ученые мужи; ведь все полезные и необходимые человеку искусства являются благодаря веянию Духа, которого Бог вдохнул в тело человека; потому достойно и праведно, чтобы он хвалил Его во всякое время. А так как, слыша некоторые песнопения, человек воздыхает и стенает, вспоминая природу небесных созвучий в своей душе, то и псалмопевец, исследовав и познав природу духа (ибо душа по природе подобна симфонии), увещевает нас воспевать Богу на гуслях и десятиструнной псалтири. (…) Начало дня, когда, еще прежде восхода солнца, занимается заря, именуется Хвалами, и Ты истинной мудростью и любовью Своей тотчас исполняешь его дыханием жизни. Как солнце после восхода начинает простирать блеск своих лучей, так и душа источает огненное дыхание жизни, пламя которой есть разум, являет знание Добра и Зла, и ее, как солнце, узнаешь по сиянию.
Затем время, когда Бог поселил Адама в Раю и открыл ему райскую славу и блаженство, разрешив вкушать от всякого плода, кроме древа познания Добра и Зла, подобно времени от первого до третьего часа.
Время, когда Адам давал имя всему, что дышит, всем птицам небесным — всему, что он увидел и познал своим разумом, а также когда он слышал Бога, говорящего с ним в великолепии Своего Божества, подобно промежутку от третьего часа до шестого. Тогда Бог являлся ему со стороны востока, и он видел не Лик Его, но лишь сияние. Затем Бог, ублажив его этим знанием, навел на него сон, и тот, мирной душой склонившись ко сну, задремал, как сын пред лицом отца. Но и во сне Бог хранил его дух столь же высоко, как и тело, в которое вложил его со способностью познавать Добро и Зло и все, чему предстоит совершиться. Он показал ему потомство, которому уготовано наследовать Небесный Иерусалим. В том сне Он взял одно из его ребер и сотворил ему жену, увидев которую, Адам возликовал. Он и жена его исследовали, чем им питаться и что делать. Расположившись близ древа познания Добра и Зла, она ожидала своего супруга. Увидев то, древний змей, глядевший на нее так, как ангелы глядят на Господа, приблизился к ней, чтобы ввести в обман. Время, в которое это совершилось, подобно промежутку между шестым и девятым часом.
Ева, которую Бог сотворил в Раю из ребра мужа, в Своем предведении зная о Жизни, посредством Которой всякая жизнь пребывает, взяв начало в Жене, ибо через Нее мужу предназначено войти в славу небесного Рая, соблазненная змеем, дала своему супругу пищу смерти. И, поскольку своего света они лишились, свет Божий, явившийся сначала Адаму, явился им обоим подобно пламени с южной стороны и вопросил: „Адам, где ты?“ То время подобно времени между девятым часом и вечерней. После, изгнанные из Рая, они пришли в мир, на землю, где уже царила тьма».
Этот комментарий к Часам и апология музыкального искусства, которая ему предшествует, напоминают один отрывок из седьмого видения «Книги Божественных деяний», где Хильдегарда упоминает о «флейте святости, гуслях хвалы, оргáне смирения — царя добродетелей». Для нее инструменты по природе предназначены «восхвалять Бога» — как и богослужения Литургии Часов с пением псалмов, в течение дня переходящие одно в другое, как бусинки четок. Она помогает увидеть глубокое созвучие между ритмами времени и ритмами литургии. Это созвучие могло по-настоящему ощущаться, пожалуй, только в ее эпоху, когда люди стремились не столько рассуждать, сколько воспринимали вещи по подобию. Для нее вся эта игра символов способна передать суть монашеской жизни.
Именно потому она порицает «тех, кто приказывает умолкнуть песнопениям Божественной хвалы, разве только для этого есть несомненная причина». «Таковые, — говорит она, — не будут наслаждаться звуками ангельской хвалы на небесах, ибо на земле они неправедно лишали Бога сладкозвучия возносимых Ему похвал; разве что они искренне покаются и смиренно принесут удовлетворение». Духовенство Майнца должно было остро воспринять подобный упрек: ведь их город славился богатыми традициями литургического пения. Именно одному из архиепископов этого города, Рабану Мавру, мы обязаны гимном «Veni Creator Spiritus». А собор Святого Мартина, то есть кафедральный собор Майнца, — самый древний из романских храмов Германии (вместе с церковью в Шпайере) — своей двойной апсидой зримо напоминает о процветании литургического пения в эпоху Хильдегарды: два хора, находившиеся каждый в своей апсиде, словно перекликались друг с другом и наполняли звучанием человеческого голоса все огромное внутреннее пространство. В 1975 году, после восстановления храма, было отпраздновано его 1000-летие. Этот архитектурный ансамбль остается достойным своего исторического значения: ведь архиепископ этого кафедрального собора был к тому же имперским князем и великим канцлером Германии.
Ходатайство Хильдегарды оказалось убедительным, но разногласие с прелатами Майнца не было разрешено тотчас: вероятно, они отнеслись к ее обращению настороженно. Однако ее неожиданно поддержал архиепископ Кельна Филипп. Он лично приехал в Майнц и привез с собой одного рыцаря, заявившего, что он был отлучен, а после вновь принят в общину верных в то же время, что и человек, похороненный в Рупертсберге. Кажется, при этом присутствовал даже священник, который снял отлучение с них обоих. Так что к великому облегчению монахинь Хильдегарды интердикт был отменен.
Но возникло недоразумение: архиепископ Майнца Христиан, которого не было в то время в городе, поскольку он находился в Риме, посылает письмо, подтверждающее интердикт на Бингенский монастырь. Хильдегарда пишет ему ответ (письмо VIII), объясняя, что произошло, и умоляя ознакомиться с обстоятельствами, при которых отлученный, чье погребение породило такие неурядицы, за год до смерти примирился с Церковью. Она проявляет настойчивость и «со слезами молит его о милосердии», призывая в свидетели архиепископа Кельна, и, в конце концов, архиепископ Христиан пишет второе письмо. Лучше узнав, как все было, он склонен теперь проявить сострадание, тем более что невиновность монахинь стала для него очевидной. В конце письма он признается, что не знал хорошенько, как обстояло дело, и просит о «прощении и милости». Так завершается этот неприятный инцидент, который из-за неудачного стечения обстоятельств длился неразумно долго.