Ну нет.
Что-то щелкнуло в голове у Бенни. Рефлекс. Инстинкт, над которым не властен ни страх, ни разум. Одним прыжком он выскочил из корзинки. Ощерившись и коротко и яростно взлаивая, бросился на Кошку.
Кошка от неожиданности подпрыгнула, едва не свалилась на бок, но показала отменную реакцию: пустилась наутек к своему кемперу. Нос у Бенни по-прежнему побаливал, и жажда мести застилала глаза кровавой пеленой.
– Бенни, ко мне! Бенни, ко мне! – отчаянно закричала Хозяйка, но Бенни уже ничего не видел и не слышал, кроме Кошки.
Но что это? Не добежав пару метров до своего вагончика, Кошка повернулась, выгнула спину, зашипела, начала мурзиться и увеличиваться в размерах.
Бенни остановился и пару раз коротко гавкнул, стараясь подмешать к лаю как можно больше грозного рыка. Кошка сделала пару шагов по направлению к Бенни, и Бенни, сам того не зная, как так получилось, на те же два шага отступил. Отступил и остановился. Ни шагу назад.
Кошка изготовилась нападать, но поняла, что Бенни готов к бою, и раздумала. Так они стояли в пяти метрах друг от друга, шипели, рычали, выли и поливали друг друга отборными ругательствами. И при этом оба знали, что боя не будет. Эти пять метров между ними – нейтральная территория, ничья земля. Будущее поле вооруженных инцидентов. Вполне возможно. Но на сегодня инциденты отменяются.
Выполнив прямые обязанности бойцов пограничной службы, Бенни и Кошка разошлись по домам.
– Фу, – сказала хозяйка. – Фу, Бенни!
Бенни тихо прошел в свою корзинку. Обычно ему бывает неловко, когда Хозяин или Хозяйка употребляет это слово. Кто его вообще придумал? Таких и слов-то нет – что это еще за «фу»? Но сейчас он не обиделся и не застыдился. Пусть Хозяйка фукает, сколько ей вздумается. Он хороший, настоящий пес. Хорошая собачка, как она выражается.
– Мама, посмотри!
Рисунок Молли изображает хаос. Бессмысленное переплетение черных спиралей и волн.
– Красиво… послушай…
– Ты правда считаешь, что красиво?
– Да… я должна тебя…
– По-настоящему красиво?
– Молли… заткни фонтан на секунду. Ты взяла шланги?
– Какие шланги?
– Ты прекрасно знаешь, какие шланги.
– Нет. Не знаю.
Широко открытые глаза. Не моргнет, не отведет взгляд, не покраснеет – эталон искренности и невинности. Не надо было заводить этот разговор. Молли расспрашивать бессмысленно. Изабелла и сама мастерски врет, но по сравнению с дочерью она совершеннейший дилетант. Неопровергаемые, даже неоспоримые доказательства не производят на нее никакого впечатления – она будет с той же убежденностью утверждать обратное.
Все верят ей безоговорочно. Мало того – Изабелла и сама начинает сомневаться: а вдруг Молли и в самом деле ни в чем не виновата?
А сейчас вообще невозможно определить, правду она говорит или нет. Черт с ней. Она еще раз посмотрела на рисунок. Молли так сильно нажимала на фломастер, что тушь оставила черные кляксы даже на следующей странице альбома.
– И что здесь нарисовано?
Молли открыла глаза еще шире – изобразила удивление:
– А разве ты не видишь?
– Нет. Пока не вижу.
– Это же мы! Я и ты, мама!
Майвор никогда не видела, чтобы Бенни вытворял что-либо подобное. Ни с того ни с сего набросился на маленькую безвредную кошечку. Он и сам невелик, но кошка-то вдвое меньше его. Майвор, в отличие от Дональда, никогда не поднимала на Бенни руку, но словесную выволочку он получил изрядную. Хотя по виду не скажешь, что ему стыдно: лежит в своей корзинке и вылизывает лапу. Вид довольный.
С другой стороны, надо сказать песику спасибо. Радио за последние полчаса буквально околдовало ее. Ни дать ни взять – наркотик. Старые лоты – как бутоны, расцветающие воспоминаниями. Интересно, что это за канал, если он работает даже в этом странном месте?
Она вышла из палатки. На поляне – никого. Майвор погладила себя по животу и нахмурилась. Дело не в том, что хочется есть. И даже не в одиночестве. Странное чувство пустоты в животе и груди, которому и определения не подберешь. Как будто это бескрайнее пустое поле внедрилось в душу.
Майвор всю жизнь старалась избегать странных мыслей. С годами зрела уверенность, что все беды оттого, что люди слишком много думают. А внедрившийся в душу газон… более чем странное предположение.
Чушь собачья.
Почему собачья? Она покосилась на Бенни. Тот почувствовал ее взгляд, насторожил длинные уши и посмотрел на нее яркими умными глазенками.
И почему никого нет? Почему все разбежались по своим углам? Неправильно. Надо собрать всех. Напечь целый противень коричных булочек, поставить стол прямо на поляне и накрыть веселой клетчатой скатертью. Пусть едят булочки и запивают молоком.
Насколько реальна такая мысль? Все ингредиенты есть, духовка в кемпере, конечно, маловата, большой противень не влезет. Но можно и на маленьком, в два приема. Столы составить вместе, стулья принесут. А вот клетчатая скатерть… конечно, лучше в красную клетку, но и в синюю сойдет. Синяя с белым. У нее такой скатерти нет, но, может, у кого-то найдется?
Она остановилась у задней стенки кемпера. Рассеянно посмотрела на крест, намалеванный прямо по лаку. Вот такой примерно и должна быть клетка. Надо спросить у Карины.
Крест? Что это за крест?
Раньше никакого креста на кемпере не было. Во всяком случае, она не замечала. Две перекрещенные линии, каждая сантиметров двадцать длиной. Майвор поскребла пальцем – на ногте осталось несколько чешуек краски. Если это краска. Зернистый пигмент больше всего похож на… свернувшуюся кровь. Но кто знает – с уверенностью сказать нельзя.
Она пошла к кемперу Карины и первым делом посмотрела на заднюю стенку прицепа. Как она и думала – такой же крест. Даже не спросила насчет скатерти – какая там скатерть… Пошла к кемперу фермеров, и в списке появился крест номер три. Кошка в окне проводила ее задумчивым взглядом.
Изабелла стояла в дверях своего новенького прицепа. Майвор кивнула ей и, ни слова не говоря, пошла в обход. Изабелла удивленно кивнула в ответ и пожала плечами.
Как Майвор и думала – кресты появились на всех кемперах. Она задумалась. Что бы это могло значить?
– Простите… вам что-нибудь нужно? – Изабелла подошла и остановилась рядом.
Майвор показала на крест.
– На всех кемперах такие же.
– Да? И что?
– А вы не понимаете? – Майвор нарисовала пальцем крест в воздухе. – Мы помечены.
С каждым километром, с каждой оставленной вешкой карта на дисплее навигатора становится все четче. Но это уже не Веллингбю. Теперь он едет рядом с Линчёпингом. Никакой загадки нет – Петер прекрасно знает, почему он здесь оказался. Ему скоро исполнится одиннадцать. В одиннадцать лет он перестал верить в Бога.
К тому времени он уже начал играть в футбол – под вымышленным именем, чтобы отец случайно не нашел их с мамой. В первый год им пришлось переезжать дважды.
Футбольному росту это никак не мешало. Наоборот. Ему приходилось стараться вдвойне, чтобы из никому не известного паренька с улицы стать полноправным членом команды. Вскоре выяснилось, что он очень одарен, и Петер стал настоящей звездой в команде. Но даже в моменты опьянения очередной победой, когда они с товарищами по команде прыгали, хохотали и обнимали друг друга, Петеру не бывало по-настоящему весело.
Другим его увлечением было оружие.
Он мог часами рассматривать в каталогах «Хоббекс» фотографии пневматических пистолетов, до малейшей детали имитирующих настоящие «магнумы» и «глоки». Однажды в газетном киоске с богатым ассортиментом Петер наткнулся на свежий номер «Оружие и амуниция», и этот профессиональный журнал дал дополнительную пищу его фантазиям.
Но пока ему только девять лет. Они с мамой жили в Норрчёпинге уже больше полугода. Отец, слава Богу, не давал о себе знать. Петер начал в детской команде Норрчёпинга, ему прочили блестящее будущее. Почти сразу включили в основной состав десятилеток.
Прошел еще год. Петер и мама постепенно успокоились и расслабились, мысль о постоянной опасности отступила. Петер уже не оглядывался поминутно по дороге в школу, мама не вздрагивала на каждый телефонный звонок.
Может быть, Бог наконец вспомнил про них и обеспечил им безопасность.
Поскольку Бог был с ними.
После того вечера, когда Он спас маму от молотка, Петер читал вечернюю молитву с совершенно иным чувством, чем раньше. Серьезно и убежденно. Благодарил, просил совета, перекладывал на Бога все свои мальчишеские проблемы. Бог никогда не давал советов, но Петер ясно чувствовал Его присутствие. При каждом переезде с места на место Бог ехал с ними. В машине или в грузовике с пожитками.
Бог не возражал против интереса Петера к оружию, хотя иногда Петер, чрезмерно разгулявшись в фантазиях, чувствовал Его недовольство. Но в любом случае это был не тот Бог, который подставляет другую щеку после удара.
Иисус – совсем другое дело. Иисус Петера не интересовал, несмотря на все мамины усилия. И вся история с Богом и Иисусом выглядела запутанной и маловероятной. Для Петера существовал только один Бог.
Пока ему не исполнилось одиннадцать лет.
Он притормозил и взял с пассажирского сиденья вешку, пятнадцатую по счету. Перед тем как выйти, покосился на навигатор. Он по-прежнему едет в Слите. Несколько раз пытался свернуть с этого направления, но, как только поворачивал руль, карта на дисплее тоже поворачивалась – и каждый раз получалось, что пункт назначения остается прежним.
Петер прекратил борьбу.
Вышел на траву, вздрогнул и потер плечи. Выдохнул несколько раз – пар изо рта еще не идет, но близко к тому.
И воздух странный – он стал плотнее, тяжелее, будто готов в любую секунду превратиться в воду. Провел перед собой рукой – и ощутил мелкую рябь, как на воде, когда подует ветерок.
Посмотрел вдаль. Либо воображение играет с ним в недобрые игры, либо виной тому перенасыщенный влагой воздух, но на горизонте что-то изменилось. Ему хотелось добавить яркости в однообразную голубизну неба, чуть-чуть света, намек, что солнце все же где-то есть, только прячется по неизвестным причинам. Но нет – вдали, у самого горизонта, на траве лежала черная перина мрака.