Свобода.
Опять мерещится тот момент – пенальти в матче с Болгарией. В сотый раз посмотрел на пустой горизонт – похожее ощущение. Ощущение бесконечного вдоха, бесконечной свободы – он испытал его еще до того, как дурак вратарь ринулся в противоположный угол. До того, как он стал героем матча.
Свобода.
Здесь Бога нет. Это точно. Он вроде бы должен испугаться – но не испугался. Наоборот. Бог, который в отместку направил стрелу в сердце несчастного крольчонка, Бог, который позволил отцу разгромить их кемпер? И они тоже вряд ли бы уцелели, если бы дядя Йоель не вызвал полицию… тот ли это Бог, который должен утешать и защищать слабых? Нет. Этот Бог – не более чем некое Всевидящее Око, он заставляет Петера совершать поступки и смотрит, чем все кончится. А теперь этого Всевидящего Ока нет. Никто за ним, Петером, не наблюдает.
Свобода.
Он может делать все, что захочет. Поле бесконечно. И что предпринять?
А вот что: расставить пластмассовые конусы, очертить игровую площадку и бегать, набирая очки. Собственно, это и есть его жизнь в миниатюре.
Петер взял в руки биту, размахнулся и точным, выверенным ударом послал мяч в поле. Проследил траекторию полета, увидел, как мяч опустился на траву, пару раз подпрыгнул и замер.
И какая разница, куда он пошлет этот мяч? На все четыре стороны – пустота, одинаковое зеленое поле. Это нелегко осознать, но надо попытаться.
Карина пошла за Эмилем – и приняла решение. Она не может пассивно сидеть и ждать, что как-то все образуется. Это не похоже на нее. Она должна сама узнать, что творится там, за горизонтом. Короче – взять машину и сесть за руль.
Она присела на корточки у кемпера. Дети лежат рядышком и шепчутся. Выглядит очень трогательно. Эмиль повернулся к ней – в глазах слезы, а на лбу нарисован черный крест.
Оказывается, не так уж трогательно – она чуть не потеряла сознание.
У Карины уже успела сформироваться своя теория насчет этих крестов. Их вычеркнули. Что означает крест? Очень просто: объект, помеченный крестом, следует убрать. Изъять из жизни.
Боже мой… она овладела собой и сказала, насколько могла, спокойно:
– Эмиль, пора поесть… не знаю, как назвать – завтрак. Или ланч.
Эмиль посмотрел на Молли, будто спрашивал разрешения. Та благосклонно кивнула, и этот кивок утвердил Карину в решении. Молли – неподходящая компания для Эмиля.
Эмиль выбрался из-под кемпера.
– Ты тоже вылезай, Молли.
Эмиль потянул ее за руку.
– Пошли, мама.
– Подожди, малыш. Молли! Ты можешь вылезти?
– А зачем?
– Затем, что я хочу с тобой поговорить.
Молли опустила лицо в траву и потянула носом.
– А мне и здесь нравится. Здесь очень хорошо. Можно цветы нюхать.
Карина с трудом натянула на лицо улыбку.
– Как бык Фердинанд… Это забавно, Молли, но я прошу тебя вылезти.
Эмиль опять потянул Карину за руку. На этот раз довольно сильно.
– Мама, ну зачем ты? Пошли…
Карина вырвала руку. Эмиль опустил голову и побрел к своему вагончику. Молли посмотрела вслед и спокойно спросила.
– А это срочно?
– Да. Довольно срочно.
– Почему?
– Потому что мне надо приготовить еду, а я не могу. Не могу, потому что не работает плита. Я прошу тебя вернуть мне газовый шланг.
– А что это такое – газовый шланг?
– Ты прекрасно знаешь, что такое газовый шланг, потому что ты его взяла.
Молли нахмурилась и замолчала.
– Ты будешь толстой, если будешь есть еду, – наконец сказала она.
– Что? Что ты несешь?
– Ты растолстеешь и не сможешь летать.
– Я и не хочу летать.
Молли зевнула и посмотрела Карине прямо в глаза долгим, немигающим взглядом.
– Ясное дело, хочешь. Прямо на солнце.
Повернулась и уползла на другую сторону кемпера. Чтобы увидеть ее, пришлось бы лечь на траву.
Карина так и продолжала сидеть на корточках со странным чувством – будто сердце ковырнули маленьким грязным ногтем.
Стефан изо всех сил грохнул кулаком по металлической мойке. Электрический разряд прошил руку от мизинца до локтя. И что? Если бы он и вправду был мертв, вряд ли почувствовал такую боль.
Он выпрямился. Какого черта… никакой я не мертвый. Абсурдная мысль. И даже если я мертв, если мертвы все остальные – чем их состояние отличается от жизни? А если человек жив… или, по крайней мере, уверен, что жив, – он может что-то предпринять.
Он вышел из кемпера и взял из машины бинокль. Опустил лесенку и поднялся на крышу вагончика. Лесенку надо бы поменять – в лицо сыплются хлопья ржавчины. Но пока держит.
Осмотрел окрестности – и засмеялся. Нервным, чуть ли не истерическим смехом, потому что ему стало очень не по себе – настолько странен был открывшийся ему вид. Их маленький лагерь на фоне бесконечной зеленой равнины наверняка казался нелепой аномалией, горстью кубиков, случайно свалившихся с неба.
Карина сидит на корточках рядом с кемпером Петера и Изабеллы. Молочные фермеры тоже почему-то сидят на корточках. Чем-то заняты. Изабелла ходит по лагерю, обхватив плечи, точно ей зябко. А Петер отошел метров на тридцать и стоит неподвижно.
Он поднял к глазам бинокль. Эмиль, оказывается, тянет изо всех сил Карину за руку, словно старается оттащить ее от этого опасного места. А у Петера в руках нечто вроде биты для лапты.
Несколько секунд Стефан пытался связать воедино эти фрагменты, создать некую разумную партитуру жизни. Ничего из этого не вышло, и он занялся тем, ради чего и забрался на крышу, – начал методично обследовать горизонт.
Что-то привлекло его внимание, но он тут же сообразил, что это всего-навсего одна из вешек, оставленных им же самим. Повернулся на сто восемьдесят градусов и увидел пару вешек, воткнутых фермерами.
И больше ничего.
Он опустил бинокль и вновь почувствовал головокружение. Мир в нашем представлении разделен на фрагменты. Континенты, страны, озера, леса и горы. Города и коллективы. И люди стараются обживать эти фрагменты. Как бы тяжко ни было, но цель в жизни есть, она более или менее ясна, и цель эта так или иначе связана с тем, что нас окружает. Прибрежные жители строят лодки и ловят рыбу, жители тайги охотятся на соболя, в пустыне пасут верблюдов. И так далее.
А если нас окружает ничто? Обнаженная, бесцельная и беззвучная пустота…
Он проглотил слюну, подавив приступ тошноты.
Там, внизу, Карина что-то объясняет Эмилю. Обняла мальчика за плечи. Надо бы спуститься к ним. Стефан уже сделал шаг к лесенке, как его осенила странная мысль. Он все-таки находится на два с половиной метра выше, чем это чертово поле. Плюс его собственный рост.
Достал мобильник. Старый-престарый, Nokia, купленная лет семь назад, с экраном величиной в спичечную коробку. Покрутил в руке и нажал кнопку. Слава богу, заряд не кончился – пропищала веселая фанфара, на дисплее две руки соединились в рукопожатии. Покосился вниз – Карина что-то говорила Эмилю, а мальчик отчаянно качал головой.
Стефан опять посмотрел на дисплей и вздрогнул. На указателе покрытия мигал самый левый и самый короткий столбик. Помигал, погас, опять мигнул и опять погас.
Поднял телефон над головой – столбик перестал мигать. Он нажал кнопку с косой зеленой трубочкой и отчетливо услышал зуммер.
– Послушайте! – крикнул он Карине и Эмилю.
– Малыш, а ты можешь сделать вот так? – Карина сделала вид, что послюнявила пальцы и потерла лоб. Эмиль посмотрел на нее со скептическим удивлением.
– А зачем?
– У тебя там… у тебя там грязь. Ты же не хочешь, чтобы я это сделала? Лучше самому, или как?
Эмиль серьезно кивнул – разумеется, лучше самому, сунул палец в рот, несколько раз провел рукой по лбу и размазал крест в бесформенное пятно. Тоже не особенно красиво. Но все же лучше. Намного лучше.
– Что бы ты хотел поесть?
– Блинчики.
Карина встала перед Эмилем на колени и положила ему руки на плечи.
– Слушай, Эмиль. Дело обстоит вот как. Чтобы сделать блинчики, нужна плита. А без этого шланга плита не работает.
У Эмиля забегали глаза.
– Тогда бутерброд с чем-нибудь.
– Но шланг все равно нужен. Ты не знаешь случайно, где он?
Эмиль сжал губы в ниточку и помотал головой. Жаль его – он совершенно не умеет врать, и Карине стыдно, что она вынуждает его говорить неправду. Она обняла напрягшегося Эмиля и тихо сказала:
– Любимый мой мальчик… ничего страшного. Мне только нужно знать, где он. Я хочу сказать, что…
Два события произошли почти одновременно. Крик Стефана «Послушайте!», и буквально через полсекунды – пронзительный крик Эмиля. Мальчик закрыл руками уши и кричал с таким безнадежным отчаянием, что у Карины заболело и опустилось в живот сердце.
Детский крик – конечно же, Эмиль. Изабелла точно знает, что не Молли. Молли не кричит и не плачет. Никогда. Словно в первые два года жизни она израсходовала весь запас криков и слез.
Сама Изабелла была очень послушным ребенком. Аккуратным, как говорила ее мама. Очень аккуратный ребенок, очень легкий, очень управляемый. Ребенок, которого не страшно брать с собой на любой званый вечер.
Она поплотнее обхватила плечи, чтобы не рассыпаться на куски. Надо немедленно найти что-то сладкое. Холодный пот, судороги в желудке. Через минуту приступ пройдет, чтобы через час-полтора повториться вновь, только еще хуже. Потом опять пауза, короче, а потом… потом будет совсем плохо.
Она ходит кругами между кемперами, и отовсюду чудятся запахи. Будто люди сидят там и трясутся над своими запасами конфет, пирожных и шоколада.
Изабелла несколько раз глубоко вздохнула, чтобы выветрились последние следы кондитерских ароматов. Стало получше. Теперь она чувствовала себя почти нормально.
Подошла к кемперу фермеров. Те стояли на коленях и копали землю садовыми лопатками. Настолько увлеченно, что ее даже не заметили. Она тихо кашлянула. Оба подняли головы одновременно. Изабелле не потребовалось никаких усилий, чтобы изобразить самую лучезарную из своих улыбок – фермеры выглядели очень смешно.