… тебе надо немедленно приехать…
Он сел. Подтянул колени к груди и тихо прошен тал:
– О, черт, черт, черт…
Петер удивился: Леннарт и Улоф выкопали три ямки рядом с кемпером и теперь пересаживают какое-то растение из горшка.
– Привет, ребята, – сказал Петер. – Собрались сад заложить?
– Не то чтобы сад… нет, не сад, а вот что: хотим проверить, как тут земля работает, – сказал Улоф.
– У нас есть кое-какие подозрения, – добавил Леннарт.
Петер присел на корточки. Рядом с ямками лежала садовая лопатка, почти пустой мешок земли для цветов, полведра с водой, сморщенный и проросший клубень картошки и пакет семян укропа.
– Берешь то, что имеешь, как говаривала Кайса Варг[12].
Леннарт налил в ямку воды, поставил кустик герани из горшка и заполнил ямку цветочной землей. После чего оба похлопали ладонями землю вокруг цветка и плеснули еще немного воды.
Петер следил за их действиями как завороженный. Даже позволил себе забыть, что поле бесконечно. В этой неторопливой, привычной и слаженной работе было что-то успокаивающее. Как будто мир вокруг совершенно нормален. Люди делают привычную работу, ту, что делали вчера, делают сегодня и будут делать завтра.
Когда дело дошло до проросшей картофелины, Петер все же не удержался и спросил:
– А какие у вас подозрения?
Леннарт непонимающе посмотрел на Петера – очевидно, забыл свою многозначительную фразу: У нас есть кое-какие подозрения. Потом глаза его прояснились – вспомнил.
– А-а-а… ты про это. Подозрения вот какие: нам кажется, с этой землей не все в порядке. Вроде бы хорошая земля, плодородная – а ничего, кроме травы, не растет.
Подумал и добавил:
– Почему-то.
– А почему?
Леннарт пожал плечами.
– Кто ее знает… может, отравлена…
– Или вообще не земля. То есть земля-то земля, но не такая, которую мы знаем, – вступил в разговор Улоф.
У Петера появилось ощущение, что фермеры что-то недоговаривают. Как ни симпатичны они ему, но… что-то есть в них пугающее. Настолько непроницаемы и немногословны, поди знай, что у них на уме и какие тайны они скрывают.
Он даже тряхнул головой, чтобы отогнать неприятную мысль.
– Слушайте, ребята… тут такая история… может, у вас можно купить что-нибудь из сладкого? Моя жена… – он запнулся и поправился: – Изабелла больна. У нее такая болезнь, что ей иногда нужно срочно съесть что-то сладкое.
Леннарт и Улоф некоторое время смотрели друг на друга, затем Улоф многозначительно поднял бровь, а Леннарт вздохнул и сказал:
– Ну… есть кое-что.
Улоф оперся на плечо Леннарта, встал и пошел в кемпер. Леннарт исподтишка посмотрел на Петера и сказал Улофу в спину:
– Половину, ладно?
Улоф, не оглядываясь, поднял руку – пожелание учтено.
Леннарт удовлетворенно кивнул и повернулся к Петеру.
– Ты уж извини за скупость, но это у нас… ну, как субботнее лакомство.
– Что это?
– Да что это я… откуда тебе знать. Короче, у нас пакетик «Твиста». – Леннарт выглядел очень смущенным, даже начал для вида ковырять пушистую землю вокруг чуть поникшего кустика герани. – По пятницам. У нас вроде… ну, вроде праздника.
У Петера чуть не навернулись слезы.
– Простите… тогда не надо. Спасибо огромное… Как-нибудь обойдется.
– Нет-нет. Сделаем так. Нам-то что? По одной ириске вместо двух – все одно праздник, если уж на то пошло.
Слезы Петер поборол, но в горле остался ком. И он знал название этому кому: потеря. В детстве пакетик «Твиста» – надо же, именно «Твиста» – был для него желанным сокровищем, которое стоило дожидаться целую неделю. И как потом взамен этому пришли куда более дорогие и изысканные удовольствия, которые не давали и сотой доли того счастья и наслаждения, как эти незамысловатые тянучки. И он это счастье потерял. Потерял то, что Леннарту и Улофу удалось сохранить на всю жизнь.
– Не хочу лезть в твою жизнь… но вид у тебя какой-то грустный… – тихо сказал Леннарт. – С чего это?
Внезапный импульс: рассказать все. Если бы на месте Леннарта был Улоф, он бы так и сделал. Леннарт… он казался более толстокожим. Петер только покачал головой – ничего, мол, не грустный, хотя и веселиться особенно не с чего. Постарался легкомысленно улыбнуться и подумал: Ничего нет, а поле бесконечно.
Пакетики «Твиста», память о пакетиках «Твиста», и те чувства, которые вызывает память о пакетиках «Твиста», – вполне достаточно, чтобы сделать вывод: в основе своей ничто в жизни не имеет ровно никакого значения. Поле бесконечно.
Петер выпрямился и взял протянутый Улофом полиэтиленовый пакетик с ирисками. Штук десять-двенадцать.
– Надеюсь, поможет, – только и сказал фермер и опять опустился на корточки.
– Спасибо огромное, – сказал Петер и полез в задний карман брюк за бумажником, но Леннарт скорчил гримасу и предостерегающе поднял руку.
– Не смеши, – сказал он. – Ты за кого нас принимаешь? И, кстати, что нам делать с твоими деньгами? Здесь-то?
Петер убрал руку. Тем более что сообразил: у него и бумажника с собой нет – лежит в кемпере. Посидел немного, глядя, как фермеры аккуратно сыплют семена укропа в самую маленькую из трех ямок.
Слаженные и синхронные движения… Когда они закончили, Петер не удержался:
– Извините, я тоже не хочу лезть в вашу жизнь, но… как это получилось, что вы отдыхаете таким образом?
Леннарт и Улоф переглянулись непонимающе, и Петер почувствовал, что мысль надо развить.
– Я имею в виду… довольно необычно.
Зря спросил. Испортил хорошую, трогательную минуту. Он же прекрасно знает, насколько щекотливым может быть подобный вопрос.
Но нет. К его облегчению, ответ Леннарта прост, но от того еще более необычен.
– Ну… так вышло, что наши жены, Ингела и Агнета, поехали вместе отдыхать. На Канарские острова. А потом вернулись и через неделю усвистали. Обе усвистали.
– Усвистали? – Петер впервые слышал такое выражение.
– Ну да. Должно быть, договорились там, на пляже. И решили, что так им лучше. И усвистали. Не вместе, а кто куда.
– Семь лет назад, – вставил Улоф.
– Но… как же это можно – просто так взять и усвистатъ? Так ведь не делают…
– Не. Не делают. А они сделали.
– И мы остались одни, – продолжил Улоф, – и потихоньку поняли… как бы получше сказать? Поняли, что незачем мучиться в одиночестве, раз мы такие старые друзья.
Леннарту было нечего добавить: он кивал чуть не на каждое слово. И Петер тоже покивал. Он хотел бы задать еще пару вопросов, но не знал, как их сформулировать, чтобы не показалось, что на этот-то раз он точно лезет в чужую жизнь. Они сидели и молчали, пока тишину не нарушил грохот.
Петер обернулся. Стефан свалился со стула на крышу кемпера.
Жестяная банка с хлебом… печальное зрелище. Три вялых, будто ватных ломтя белого нарезного хлеба того сорта, что можно есть, лишь подсушив в ростере. Может быть, сделать гренки, или, как их называют, французские тосты? Тут Карина вспомнила, что и спирта для походного примуса осталось очень мало. Надо экономить. По крайней мере, пока им не вернут газовый шланг. И вспомнила шведское название французских тостов – «нищие рыцари». Почему рыцари и почему нищие?
Намазала хлеб маслом и начала строгать сыр, то и дело поглядывая на Эмиля. Мальчик успокоился и занялся лего.
Нужна осторожность. История с шлангом… по-видимому, очень чувствительна для мальчонки, и она мучительно пыталась понять – почему? Почему он так реагирует?
Она поставила тарелку с бутербродами перед Эмилем с таким грохотом, что вздрогнула и не сразу сообразила: грохнула не тарелка, а что-то упало на крыше кемпера – очевидно, Стефан спрыгнул со стула.
– А что делает папа?
– Пытается оживить телефон.
– Чтобы можно было звонить? – спросил Эмиль с набитым ртом.
– Именно так.
– В полицию?
Что на это ответить? В самом деле – куда? Куда имеет смысл позвонить? Тому, кто нарисовал кресты на кемперах? Но этот крестоносец, кажется, не оставил номер…
– В пожарную команду, – предложил Эмиль, увидел, что мама улыбнулась, добавил: – Или в парикмахерскую.
Карина прекрасно понимала: отчаянные попытки Стефана наладить связь продиктованы одной целью – позвонить родителям. Ей-то звонить некому. Вообще некому. Родители умерли, а с бывшими друзьями она порвала. И рвать-то особенно было не с кем – многие поумирали, а остальные сидели по тюрьмам. Все ее близкие здесь.
Эмиль мужественно прожевал сухой бутерброд и с гримасой отвращения сделал пару глотков тепловатого молока. Но ничего не сказал. Остался один ломоть хлеба и полпакета хрустящих хлебцев.
Надо срочно отсюда выбираться.
Немыслимое, нелепое положение. Как они здесь оказались? Выдернуты из нормальной жизни, даже не выдернуты, а вычеркнуты – как еще объяснить эти кресты…
Она взяла несколько кубиков лего, слегка подбросила на ладони. Что же это за гигантская рука, которая подняла их кемперы, как эти кубики, подмяла, помедлила и швырнула на это непостижимое, не описанное ни в каких географических справочниках, бесконечное поле?
Ее зазнобило – настолько грозной и мистической представилась ей эта картина – рука, сгребающая в горсть человеческие жизни.
Нет, это настолько противоречит всем тысячелетиями законсервированным в мозгу смыслам и представлениям, что она наверняка ошибается. Что-то произошло с углом зрения. Если привыкшего к двухмерному миру муравья посадить на шар, он никогда не сообразит, что если двигаться вперед и только вперед, он может вернуться на исходный пункт. Муравей не в состоянии представить шар, поскольку шар для него – понятие неизвестное. Что-то в этом роде произошло и с ними… Как можно направить ход мыслей в не только непривычное, но и вообще незнакомое русло?
– Что ты, мама?
Эмиль смотрит вопрошающе – должно быть, его напугал вид погрузившейся в размышления матери. Оказывается, она сильно сжала кубик лего – так сильно, что он врезался в кожу и оставил красные следы на ладони.