В полной темноте Улоф почувствовал, как на его щеку легла рука Леннарта, и он сразу понял, чего ему надо, хотя такого никогда не было. Странно, необычно, но он мгновенно осознал: единственно правильное и многократно оправданное движение души.
Их губы встретились в поцелуе.
Некоторым людям удается достичь какой-то точки в жизни, когда можно сказать себе: сюда я и шел. Момент, как ни странно, легко узнаваемый, и не важно, что он содержит – проклятие или благословение, муку или блаженство. Важно, что такие моменты, хоть и непредсказуемы, но опознаются сразу, потому что олицетворяют собой сумму и смысл предыдущих поступков, желаний и решений. Квитанция за твою жизнь, предъявленная тебе в определенное время и в определенном месте.
Для Изабеллы такой момент настал, когда она, повинуясь внезапному и несомненному импульсу, собрала все оставшиеся силы и вышла под дождь.
Туда. Туда. Мне надо туда.
В ноздри ударил знакомый запах – то ли баня, то ли прачечная. Хлор и отбеливающие препараты лились с небес и поднимались от земли. Волосы мгновенно намокли, струи дождя падали на лицо, на серебристые повязки, заботливо наложенные Майвор на ее израненные руки.
Два шага. Три. Потом пришла боль, такая боль, которой она никогда не испытывала. Боль, превосходящая пределы разумного. Каждый нерв в ее теле, каждый синапс, который был еще способен передавать импульсы, нес в мозг одну-единственную информацию – невыносимое страдание. Мышцы то сокращались, то расслаблялись. По ногам ее текли моча и испражнения, но стыда она не чувствовала. Этот мир – ее мир, и стыду в этом мире места нет.
Ее иногда мучил кошмарный сон: она приговорена к сожжению на костре. Из всех фильмов ужасов, что она пересмотрела, этот эпизод произвел на нее незабываемое впечатление. И фильм-то был посредственный – «Сайлент Хилл». Женщину привязали к лестнице и медленно подтаскивали к костру, пока кожа не начала пузыриться и в огне не расплавилось ее красивое лицо.
Четыре шага. Пять.
Это хуже костра.
Огонь, по крайней мере, мгновенно разогревает кровь до такой степени, что белки сворачиваются, останавливается сердце и быстро наступает смерть. А этот дождь медленно прогрызает кожу, связки, сухожилия, мышцы, и боль такая, что она даже не представляла, что это возможно.
Шесть шагов, семь.
Серебристый тейп на ее руках растворился и превратился в пронизанную тонкими нитями, сползающую по руке кашицу. И волосы… вместо волос – тоже противно пахнущая неопрятная кашица, она текла по лицу и щекотала бы губы, если бы они у нее еще были. Кожа век распухла и закрыла глаза, и она уже ничего не видела, когда
сделала еще один шаг…
…и темнота перед ее глазами стала сначала красной, потом ярко-оранжевой, но это ненадолго: скоро дождь доберется и до глазных яблок, и тогда мрак станет полным и окончательным.
Изабелла уже не владела своим телом, боль была такой чудовищной, что она уже ее не чувствовала, у нее уже не было нервных окончаний, чтобы воспринимать боль. Последнее, что она сделала, последнее усилие воли – закрыла глаза и увидела теплый летний день, толстяка в гавайской рубахе с клюшкой для минигольфа, его не менее толстую жену, крутящую в руке два белых мяча, и прыгающую на батуте тоненькую, как тростинка, девочку. Запах фритюра из киоска.
Фритюр.
Вот оно – правильное слово. Фритюр. Не сожжена, а сварена в раскаленном масле. Отслоившаяся кожа, белые глаза…
Изабелла посмотрела на свои руки – загорелая кожа, покрытая легким светлым пушком. Потрогала лицо: губы, скулы – все на месте, но отек исчез. Провела языком по губам и почувствовала слабый вкус соли.
– О, дьявол…
Изабелла открыла глаза.
То самое место, где стояли их четыре кемпера. Но их нет, они исчезли, и ничто не появилось на их месте. Она посмотрела на свои обутые в сандалии ноги и увидела, что они покрыты пеплом. Оказывается, она стоит на огороженной камнями круглой площадке для общественного гриля.
Посмотрели бы на нее остальные – известная фотомодель стоит в куче золы и пытается понять, что с ней произошло. Но странно – кругом полно народа, а на нее никто даже не смотрит. Словно бы она невидима.
А может быть, так и есть. Такое предположение ничуть не более странно, чем все, что произошло в этот день.
Она посмотрела на девочку-былинку. Та без устали прыгала на батуте и радостно хлопала в ладоши. Внезапно повернула голову и с интересом посмотрела на Изабеллу. Их глаза на секунду встретились, после чего девочка отвернулась и продолжала прыгать с еще большим усердием.
Нет, не невидима.
Люди могут ее видеть, но не хотят. Сознательно или бессознательно. Как будто ее присутствие здесь неуместно, как присутствие какого-нибудь вонючего, опустившегося наркомана. Но почему? Люди же смотрят на нее всегда, где бы она ни появилась.
Она почесала предплечья. Откуда этот зуд? Посмотрела – на обеих руках засохшие корочки длинных, крестообразных порезов. Под обгрызенными ногтями застряли крошки свернувшейся крови. Одна из ран начала слегка кровоточить.
К киоску идет тропинка. Изабелла повернулась на сто восемьдесят градусов – оказывается, тропинка начинается в роще. И еще одна, под прямым углом к первой, – начинается у озера, проходит через то место, где она стоит, и ведет в кемпинг.
Она стоит на перекрестке, и раны на руках зудят.
Карина, Стефан и Эмиль сидели, обнявшись, у кухонного столика. Изоляция на антресолях пока держится, но в дальнем конце кемпера потолок проело в нескольких местах.
Стефан нажал кнопку и погасил фонарик. Смотреть на оплавляющуюся, как восковая свеча, кофеварку, или как расползается впитавший в себя ядовитую жидкость коврик, связанный его матерью, – малоутешительное зрелище. Он обнял за плечи Карину и Эмиля. Эмиль прижал к животу своих зверушек и подтянул колени к подбородку. Карина положила голову Стефану на плечо.
Иногда перед сном Стефану мерещились кошмары. В юности, как правило, – Белый. Что бы произошло, если бы он поддался его молчаливому приглашению? После рождения Эмиля ему представлялись всевозможные несчастья, которые могут разрушить его семью.
Удивительна склонность мозга к самоистязанию… он мог лежать часами и представлять себе концлагерь, как их оттаскивают друг от друга под гудки паровозов на заснеженной станции. Или гонят по раскисшей дороге охранники, которым приказано их уничтожить. И мало того что сцены эти мучительны для него самого, его терзает стыд, что он даже в мыслях подвергает Карину и Эмиля таким мукам, хотя им, конечно, ничего про это не известно.
Единственное, что утешает в часы, когда он лежит без сна и у него перехватывает горло, – мысль, что, возможно, в этих кошмарах есть какой-то смысл. И смысл в том, что он должен быть готов к любому повороту судьбы. Если, не дай бог, случится что-то подобное наяву. Но того, что творится сейчас, он не мог себе представить даже в самых изощренных фантазиях. Этого сценария в его личном портфеле ужасов не было.
– Я люблю вас, – сказал он в темноту и услышал звон. Кислота разъела пластмассовый стаканчик, в котором стояли вилки и ножи, и они упали на мойку. – Вы мое счастье.
Карина прижалась потеснее.
– Папа, я боюсь, – Стефан даже не увидел, а почувствовал, как Эмиль поднял на него глаза.
В фильмах часто повторяется эпизод, который выводит Стефана из себя. Испуганный ребенок на первый взгляд в совершенно безнадежном положении говорит, что ему страшно, на что кто-то обязательно отвечает: «Its gonna be okay, I promise»[28]. Как поворачивается язык? Как можно врать ребенку, обещать невозможное?
– Мы с тобой, малыш. Мы все вместе.
Он опять зажег фонарик, и луч упал на построенную Эмилем крепость на столе.
– Эмиль?
– Да, мама?
– Откуда ты знал? Ну… что сюда придут?
Наступила тишина, нарушаемая только нескончаемым шумом дождя.
…скоро наша очередь…
…Стефану показалось, что жгучая боль в спине усилилась. Возможно, смертоносная кислота разъела всю изоляцию на антресолях, и им осталось жить несколько минут. Фаталистическое спокойствие, которое он пытался себе внушить, перешло в панику. Он с трудом удержался, чтобы не закричать.
…мы сейчас умрем, мы все сейчас умрем медленной и мучительной смертью, и на этом закончится наше существование…
Бежать, сражаться, бороться, отдать жизнь, сделать хоть что-то.
– Молли сказала.
– Молли сказала, что они придут?
– Да.
– И про дождь она сказала?
– Нет… она сказала… Это мы порезали шланги, – с трудом выдавил Эмиль.
С антресолей упала первая капля и попала на кубик лего. Шипы на глазах расплавились, и кубик съежился, как разогретый пластилин. Стефан сжал кулаки и проглотил слюну.
Пропан…
Что будет, если кислота разъест баллон? Какая разница… Металл баллона намного толще, чем обшивка вагончика, и даже если баллон взорвется, они к тому времени будут мертвы.
Даже Эмиль понял – и решил снять камень с души. И повесил голову от стыда. Еще этого не хватало…
Стефан погладил мальчика по голове.
– Не важно, малыш. Ничего страшного. Значит, Молли решила отрезать шланги?
– Она сказала, что так надо. Хотя… я же знал, что это нехорошо.
Стефан посмотрел на сына. Зажмурился и посмотрел опять. Лицо мальчика просветлело. Но нет… это не потому, что ему стало легче, – голос по-прежнему звучал жалобно, он словно просил прощения. Нет…
– Стефан… – прошептала Карина.
Он уже и сам видел. И слышал. Барабанная дробь дождя по крыше стихла. И в кемпере с каждой секундой становилось все светлее, будто кто-то медленно поднимал занавес.
Как гласит старинная народная мудрость: чтобы убедиться, спишь ты или нет, ущипни себя за нос. Но неужели и вправду был такой случай, чтобы некто заснул, во сне решил ущипнуть себя за нос – и на тебе, проснулся? Для теста на сон щипок так же бесполезен, как барометр для измерения уровня радиации. Если ты решил себя ущипнуть, значит, ты уже не спишь. Но странно: в случае с Дональдом этот прием оказался недооцененным. На него он возымел определенный эффект.