«Мне конец», – подумал Дональд со странной апатией. Даже придумать невозможно сценарий, как спастись. Возможно, кровопотеря тому виной, но в полубредовом состоянии его все же удивило, как легко он примирился с этим фактом.
Ты сейчас умрешь, Дональд.
Ну что ж. Как раз вовремя.
Он всегда думал, вернее, надеялся, что в его последние минуты смерть явится к нему в каком-то образе.
Речь шла не об утешении и не о примирении с неизбежным. Он ничего так не хотел, как отвесить смерти хук с правой. Так сказать, пойти на дно с поднятым флагом.
Но теперь, когда он и в самом деле умирал, такого желания не было. Хотелось просто растаять, заснуть и исчезнуть в застилающем глаза красном тумане.
– Бьюкенен, Линкольн, Джонсон, Грант… – забормотал он и увидел Грейсланд.
Но это не тот Грейсланд, не храм Элвиса, где они когда-то были на экскурсии. Ни одного туриста, Майвор тоже куда-то подевалась. Он может бродить по пустым комнатам сколько вздумается.
– Хейс, Гарфилд, Артур…
А это гостиная. Желтое ковровое покрытие на полу, циклопический диван и три вмонтированных в стену телевизора. И никаких преграждающих вход веревок – заходи и делай что хочешь. И он даже не входит, а поднимается над полом и, паря и покачиваясь в воздухе, подлетает к стеклянному журнальному столику у дивана, за которым сидит белая фигура.
– Кливленд, Гаррисон, Клив… Клив… ленд.
Вот и конец.
Белая обезьяна. Огромная белая обезьяна, она сидит, опершись передней лапой, или, кажется, у обезьян это называется рукой… сидит, опершись белой волосатой рукой о колено. Круглые черные глаза словно засасывают Дональда, красный туман в глазах становится бордовым, а черные шары обезьяньих глаз все ближе.
Дональд на секунду приходит в себя. Прежде чем идти к обезьяне, ему хочется еще раз краем глаза увидеть мир, который он покидает.
По полю идет какая-то фигура. Белая фигура, он такую уже видел. Направляется к нему.
На какую-то секунду ему показалось, что это та же самая обезьяна, которая только что сидела у телевизора, и он решил все же нанести ей последний удар. Попытался сжать пальцы в кулак – и не смог.
Белый фантом подошел совсем близко, остановился и небрежно произнес:
– Послушай-ка… У меня есть предложение.
Ни Леннарт, ни Улоф в дате не уверены. Скорее всего, весна девяносто восьмого. Улоф утверждает, что той самой весной Улоф Юханссон ушел с поста председателя партии центра. Значит, девяносто восьмой. А Леннарту кажется, что в том году собаку Холмберга загрыз волк, то есть по его расчетам – девяносто девятый. Но вполне может быть, что и в девяносто седьмом.
Но в апреле – это точно. Фермеры с соседних хуторов каждый год собирались в конце апреля на дровяную субботу. Зимой павшие стволы свозили из леса и сваливали на опушке, рядом с наделом Леннарта. А когда становилось более или менее тепло, все соседи собирались, пилили и кололи лес, а потом делили дрова между собой.
Большая циркулярная пила и дровокол, работающие от тракторного компрессора. Готовые дрова складывали во все растушую кучу, а потом каждый брал, сколько ему нужно на зиму, и отвозил на свой двор под навес, чтобы к зиме дрова как следует просохли.
Работать командой было веселей. Все время менялись: в течение дня каждый успевал поработать и с пилой, и с дровоколом, подносить, уносить, складывать на ленту самодельного конвейера.
Но в этот день вышло так, что Леннарт и Улоф оказались в одиночестве. Кто-то заболел, другой сломал ногу, к третьему неожиданно приехали родственники, у четвертого телилась корова. В полдень они посмотрели друг на друга – придется делать всю работу самим. Не то чтобы невозможно – возможно, конечно. С пилой и дровоколом вполне можно управиться вдвоем, но времени уйдет намного больше.
Что делать? А что делать – надо пилить.
Через полчаса они нашли ритм. Куча дров на другом конце конвейера росла с такой скоростью, что можно было подумать: работают не два человека, а три или даже четыре.
Циркулярка с воем вгрызалась во влажные стволы, дровокол со смачным хрустом раскалывал чурбаки на четыре части, громыхал транспортер. Леннарт и Улоф работали как оглашенные, пространство словно окуклилось в пузырь, в котором не было никого и ничего, кроме них двоих и работающих машин.
В половине третьего они сделали перерыв на четверть часа. Посмотрели на результаты работы, заулыбались и молча покивали друг другу. А когда в пять часов решили закончить, оказалось, что перепилили и перекололи больше половины стволов.
Улоф выключил мотор трактора. Гидравлический компрессор умолк, прекратился натужный вой циркулярной пилы. В лучах низкого солнца береста казалась розовой, свежо пахло опилками. Леннарт и Улоф присели на скатившееся с пирамиды бревно. Наверняка Агнета и Ингела уже приготовили ужин, но они не торопились – хотелось еще полюбоваться результатами хорошей работы.
– Глянь-ка, – Улоф кивнул на огромный ворох готовых дров.
– Ну да, – сказал Леннарт. – Неплохо, а?
Они еще посидели немного, наслаждаясь вечерним покоем и тишиной. Мышцы приятно ныли. И именно тогда между ними проскочила искра. Они часто встречались и на работе, и семьями, но тогда впервые для обоих стало ясно – они самые лучшие, самые верные друзья.
То, что было сказано, мог сказать любой из них, но сказал Леннарт – он вообще был более говорлив.
– Улоф, – сказал он. – Я тут подумал про одну штуку…
– Да?
– Или… я про эту штуку и сейчас думаю.
– Ну?
Леннарт отряхнул опилки с рабочих штанов и огляделся, будто опасался, что кто-то их подслушивает.
– Никогда ведь не знаешь, как и что с кем будет.
На эту мысль у Улофа возражений не нашлось.
– Так что я вот что подумал… можем ли мы это… ты и я… обещать друг другу, что если, так сказать…
Он запнулся, не найдя подходящих слов. Ему помог Улоф.
– Что мы друг о друге позаботимся? Если все пойдет к лешему?
– Примерно так, – кивнул Леннарт. – Не то чтобы у меня были причины… опасаться, так сказать. Ну вот, мол, сейчас все пойдет к лешему… или там хочу застраховаться, но…
– Я понял. Звучит неплохо. Если у тебя все пойдет к лешему, я помогу тебе, если у меня – ты поможешь мне. Заметано.
Леннарт замолчал и потупился, обдумывая, что бы еще добавить, но пришел к выводу, что добавить нечего. Улоф выразил его мысль самым лучшим образом, лучше не скажешь.
Он поднял голову и увидел, что Улоф протягивает ему руку.
Они скрепили только что заключенный союз рукопожатием. После чего Улоф хлопнул Леннарта по плечу, и Леннарт сделал то же самое.
– Заметано, – повторил Улоф понравившееся выражение.
Никто из них никакой односторонней выгоды из заключенного союза не извлек. Если что и шло к лешему, то и у того и у другого одновременно. Ингела и Агнета поехали на Канары вместе и вместе сбежали. И забота друг о друге незаметно стала постоянной и обоюдной, и эта забота постепенно перерастала во что-то иное.
Леннарт и Улоф проводили взглядом удаляющуюся «вольво» Стефана.
Они остались одни. Все остальные, если не считать Бенни и Мод, куда-то исчезли.
– Помнишь, тогда с дровами? – спросил Улоф. – У всех нашлись дела, а мы тут как тут…
– Ну. Девяносто восьмой.
– Или девяносто девятый.
– Еще бы не помню.
Леннарт повернулся к Улофу и протянул руки. Они обнялись, положив головы на плечи друг друга, и стояли так довольно долго, и довольно долго не отпускали друг друга, пока Леннарт не прошептал:
– И что будем делать?
Они разняли руки и посмотрели друг на друга.
– Скоро конец, или как… – не то сказал, не то спросил Улоф.
– Похоже на то. Так или иначе.
– Тогда стоило бы…
– Что?
– Попытаться хотя бы…
– Ты имеешь в виду?..
– Ну да. Пока время еще есть.
Они постояли, не глядя друг на друга и теребя подтяжки.
– Тут нечего стесняться, – сказал Леннарт.
– Нечего. Время стесняться… как бы сказать… прошло оно, это время.
Леннарт поскреб шею и исподлобья поглядел на Улофа, как бы оценивая, подходит ли тот для намеченной цели.
– Не знаю, что получится… – пробормотал он. – И смогу ли…
– Я, что ли, знаю? Но попробовать-то можно. Пока поезд не ушел.
Леннарт улыбнулся редко употребляемому выражению. Пожал плечами:
– Попробовать можно.
Майвор запыхалась, но все же догнала Джеймса Стюарта. Черная полоса над горизонтом выросла в настоящую стену, и Майвор показалась, что стена эта ползет ей навстречу. Джимми вышагивает на своих длинных ногах, не обращая на нее внимания. Кобура колотится о бедро.
– Джимми, куда мы идем? – крикнула она.
Он даже не повернулся. Проворчал что-то и продолжал идти. Она из последних сил пробежала еще немного и зашагала с ним наравне. Посмотрела на его суровый профиль и поняла, что того Джимми Стюарта, которого она любила и перед которым преклонялась, уже нет. Рядом с ней шагал мрачный и жестокий Уилл Локхарт.
– Что ты сказал?
– Не называй меня так. Какой я тебе Джимми? И с чего ты за мной увязалась?
– А что мне еще делать? У меня ничего не осталось, я бросила…
– Это не моя забота. Ты прекрасно знаешь, кто я и что я.
Еще бы не знать. Ты – один из тех мужчин, которые соблазняют несчастных женщин, а потом…
Нет, конечно. Это не так. Это из романа в «Аллерс», а Джимми появился не откуда-то, а из ее головы. Он – ее создание, и она за него в ответе. Такого в «Аллерс» она не встречала.
– А что вы вообще здесь делаете? Я имею в виду – ты и твои… и такие же, как ты?
– Мы идем. Сначала в одну сторону, потом обратно.
Темная стена все растет. Майвор вынуждена идти чуть не вприпрыжку, чтобы не отстать от порожденного ее собственными нелепыми фантазиями мужчины.
– Джимми, – она ухватила его за рукав. – Джимми, прошу тебя…
Она потрогала его грудь, провела пальцами по щеке от подбородка до тульи шляпы – ей вдруг страстно захотелось, чтобы он обнял ее и прижал к себе. Ничего больше – только обнял и прижал к себе, как в самых романтических и сентиментальных истори