Одним серым ноябрьским днем 1944 года безутешный Блэлок вызвал старшего резидента Уильяма Лонгмайра к себе в кабинет. Блэлок, в костюме в тонкую полоску, сидел за письменным столом и курил сигарету, как это делал по сорок раз на дню. «Я хочу показать вам пациентку, которую доктор Тауссиг просит нас прооперировать, – сказал Блэлок. – Она на третьем этаже в педиатрическом отделении». Чем он был так удручен? За последние несколько месяцев Блэлок попробовал провести множество инновационных абдоминальных операций на взрослых пациентах, и многие из них умерли. Теперь его уговаривали на новую сложную процедуру, но он уже столкнулся с сопротивлением со стороны коллег. Более того, он не был уверен в своих навыках микрососудистой хирургии.
Рисунок 2.3: А. Молодой Вивьен Томас в лаборатории Блэлока в Вандербильтском университете до перехода в больницу Джонса Хопкинса. Б. Томас в старшем возрасте.
Двухлетняя Эйлин Саксон лежала в кислородной палатке и тяжело дышала. Она родилась с тетрадой Фалло в больнице Джонса Хопкинса, и ее короткая жизнь подходила к концу. У Эйлин было серое лицо, синие губы и темно-фиолетовые пальцы на руках и ногах. Типичные проявления тетрады Фалло и других врожденных пороков, при которых легочное кровоснабжение нарушается из-за наличия препятствия току крови в легкие и отверстия в сердце – через него синяя венозная кровь попадает в левый желудочек и разносится по всему телу.
Половина детей с этим диагнозом не доживают до третьего дня рождения.
Интуиция подсказывала Лонгмайру, что ребенок не переживет даже анестезию, не говоря уже о кардиохирургической операции, грозящей коллапсом левого легкого. Старший анестезиолог Остин Ламонт предположил то же самое и отказался участвовать в операции. Вот почему Блэлок боялся проводить незнакомую операцию в столь тяжелом случае. Однако родители хотели, чтобы он попробовал, да и Тауссиг на него давила. Что было терять? Малышка в любом случае находилась на грани смерти.
Вечером накануне рокового дня тревожился даже Томас. «Думаю, я не пойду, – посетовал он коллеге. – Вдруг из-за меня доктор Блэлок начнет нервничать, или, еще хуже, я разнервничаюсь из-за него». Однако Блэлок был непоколебим. Он знал, что Томас должен стоять рядом, у него за плечом.
Рисунок 2.4: А. Первая процедура шунтирования, проведенная Блэлоком. Томас стоит прямо у него за спиной.
В какой-то момент Блэлок повернулся к нему и спросил: «Достанет ли подключичная артерия до легочной, после того как мы ее рассечем?» Затем он поинтересовался: «Достаточно ли длинный разрез [в подключичной артерии]»? «Да, если не слишком длинный», – ответил Томас. Атмосферу в операционной в тот день ярко передают воспоминания хирурга-резидента Гарри Майнтри:
«29 ноября студенты и профессора, включая доктора Тауссиг, толпились на двухъярусной смотровой галерее над операционной, расположенной на восьмом этаже клиники Холстеда. Поскольку была опасность потерять ребенка еще до начала операции, доктор Мерель Хармел решил не использовать мощный анестетик и медленно усыпить девочку разбавленной смесью эфира с кислородом. Доктор Уильям Лонгмайр, старший резидент, был первым ассистентом, Шарлотта Митчелл – операционной медсестрой. Для анализа содержания кислорода в крови девочке ввели артериальную иглу. Вивьен Томас, зарекомендовавший себя в лаборатории как мастер сосудистых швов, стоял рядом на случай, если потребуется его совет. Доктор Дентон Кули вводил жидкости.
Тонкие гибкие ребра пациентки раздвинули, и перед нами предстала плевральная полость с легкими и крошечным деформированным сердцем ребенка. В миниатюре анатомия сердца и легких казалась еще более сложной. Руководствуясь советами Томаса, доктор Блэлок нашел подключичную артерию, пережал ее в самом начале и стал очищать от окружающих тканей. Инструменты явно были слишком большими и неподходящими. Используя хирургический зажим типа “бульдог” с резиновыми насадками, чтобы не раздавить сосуды, Блэлок с помощью Томаса осторожно подготовил место для подведения подключичной артерии к легочной. На последней он сделал маленький поперечный разрез, после чего тонкой иглой с шелковой китайской нитью сшил артерии между собой, и кровь из левой руки девочки устремилась в легкие. Ее бледно-голуая кожа сразу порозовела. Доктор Хелен Тауссиг наблюдала за ходом операции во главе стола».
Ее мечта осуществилась.
Рисунок 2.4: Схема шунтирования Блэлока-Тауссиг.
В какой-то момент Блэлок спросил: «Все в порядке, Вивьен?» Через мгновение он задал еще один вопрос: «Эти участки [швов] расположены достаточно близко?» Всем было очевидно, кто из них был настоящим главным хирургом.
На очередной вопрос Блэлока: «Сможет ли левая рука выжить и продолжить расти, несмотря на утрату кровоснабжения?» Томас ответил: «Да. У собак проблем не возникало».
Как и ожидалось, начало послеоперационного периода было тяжелым, и они чуть не потеряли ребенка из-за коллапса легкого. Однако, как только девочка восстановилась, синюшность кожи ушла. Эйлин стала розовой и энергичной, и через два месяца после операции ее отпустили домой. Наблюдая за пациенткой амбулаторно, Тауссиг отметила ее прогресс с набором веса и меньшим количеством эпизодов цианоза и потери сознания во время физической активности. В итоге девочка научилась ходить и смогла играть с другими детьми. Родители были счастливы, но, разумеется, ребенок не исцелился.
Вторую такую же операцию бригада провела 3 февраля 1946 года, на этот раз на слабой девятилетней девочке, которая могла сделать лишь несколько шагов без приседания на корточки и одышки, характерных для детей с цианозом. Блэлоку провести операцию на более крупной пациентке было гораздо легче, и эта девочка восстановилась быстрее. Через четыре дня, почувствовав больше уверенности, бригада оперировала, возможно, самого больного из первых трех пациентов. Поскольку Блэлок с трудом управлял тонкими иглами и шелковыми нитями с помощью громоздких инструментов, на этот раз он изменил свой подход. Безымянная артерия – первое крупное ответвление дуги аорты, которое снабжает кровью голову и правую руку. По предложению Томаса Блэлок разрезал ее непосредственно перед разветвлением на подключичную и сонную артерии, а затем присоединил к правой легочной артерии. Они сняли зажимы, но тут же началось сильное кровотечение между швами, для устранения которого потребовалось снова установить зажимы и наложить швы. Сняв зажимы во второй раз, доктор Хармел незамедлительно объявил: «Он теперь прекрасного цвета. Подойдите и посмотрите». Так и было. При задействовании более крупной артерии изменения были драматичными и убедительными. Они подняли настроение всему отделению, но вскоре отношения между хирургом и кардиологом испортились настолько, что доктору Кули пришлось стать посредником между ними.
Блэлок, не откладывая дело в долгий ящик, отправил в Journal of the American Medical Association статью с описанием операции и положительных результатов первых трех пациентов. Публикация попала в руки журналиста и вскоре оказалась в заголовках новостей. Хотя Блэлок признал заслуги Тауссиг, та в свою очередь настаивала, что разработала эту процедуру в одиночку. Она написала несколько статей о последующих исследованиях, даже не упомянув Блэлока, и, разумеется, никто не признал вклад Вьвьена Томаса ни на одном из этапов.
В письме другу Блэлок признавался: «Взглянем правде в глаза. Если бы я заявил тебе о своей способности помочь пациенту с аортальным стенозом при условии, что ты поймешь, как можно усилить кровоснабжение в теле больного, то сам я был бы далек от практического решения проблемы». Другими словами, предложить инновационный хирургический метод и действительно внедрить его – немного разные вещи, хотя Тауссиг так не считала. Кроме того, без Томаса все это было бы попросту невозможно.
Если не считать внутренних разногласий, новость об успешном шунтировании ошеломила общественность. Всего через несколько недель педиатрическое отделение больницы Джонса Хопкинса было переполнено детьми не только с тетрадой Фалло, но и с другими врожденными аномалиями, при которых нарушается легочное кровоснабжение. Однако койка и операция стоили дорого. Местные газеты призвали помочь менее обеспеченным семьям, чтобы подарить умирающим детям шанс на выживание. Репортеры приезжали вместе с детьми. Блэлок утопал в работе, благо на подхвате у него были такие непревзойденные мастера хирургии, как Лонгмайр и Кули. Так было до тех пор, пока Кули не отправили на военную службу в Италию.
Рассел Брок учился сначала в Колледже Христа в Кембридже, а затем в Медицинской школе больницы Гая в 1920-х годах. Тем не менее именно год совместной работы с торакальным хирургом Эвартсом Грэмом в Сент-Луисе определил его будущее. По возвращении в Лондон, Брок отправил Грэму письмо, где с восторгом вспоминал свое пребывание в Америке: «Впечатления и вдохновение, которые я, молодой хирург, получил при посещении больницы Барнс и многих других замечательных центров в вашей стране, оказали огромное влияние на мои мысли и карьеру». В 1936 году Брока назначили торакальным хирургом-консультантом в больнице Гая и Королевской больнице Бромптона. Он также был одним из тех хирургов, кто наблюдал за операциями Харкена в Котсуолде. Удивительно, но Брок по-прежнему скептически смотрел на перспективы кардиохирургии: «Я действительно не понимаю, как мы можем с пользой применить ее [внутрисердечную хирургию] после войны, – сказал он Харкену. – Когда не будет осколков в сердцах».
Харкен был категорически с ним не согласен: «Рассел, если бы вы прочли рукопись выдающегося Лоренса О’Шонесси, вы бы узнали, что у него уже возникала идея делать нечто очень похожее на то, что делаю я. Используя ту же технику, мне, возможно, удалось бы устранить врожденный стеноз пульмонального клапана. Если бы О’Шонесси не погиб в Дюнкерке, он вернулся бы и завершил начатое. Я вам покажу».