Блэлок вышел на пенсию в 1964 году, когда его состояние ухудшилось из-за злокачественной опухоли, и он едва мог стоять на ногах. Томас возил седоволосого профессора по коридору Центра клинических наук Альфреда Блэлока в кресле-коляске, и в какой-то момент Блэлок признался одному из своих коллег: «Мне действительно нужно было найти способ отправить Вивьена в медицинскую школу». Однако он этого не сделал.
Блэлок умер от рака в 1965 году, после чего Томас стал директором лаборатории, в которой он провел всю свою жизнь. В конце концов в 1976 году его старания вознаградили почетной докторской степенью и официально пригласили войти в преподавательский состав Медицинской школы Джонса Хопкинса. Он стоял на сцене в расшитой золотом и соболиным мехом академической мантии и принимал бурные овации в свою честь. «Аплодисменты были настолько оглушительными, что я почувствовал себя совсем крошечным», – сказал Томас. Теперь его портрет висит напротив портрета наставника в лаборатории Блэлока. Многие выдающиеся хирурги впоследствии освещали путь детей с врожденными пороками сердца, но слепые усилия по устранению сложных аномалий не могли стать решением проблемы. Требовались радикальные и неожиданные меры, только откуда им было взяться?
После выхода на пенсию Хелен Тауссиг продолжила работать с птичьими сердцами с врожденными пороками, которые присылали ей друзья.
20 мая 1986 года, выезжая с парковки у своего дома, она получила смертельную травму. Ранее Тауссиг приняла решение пожертвовать свое тело медицинской школе.
Дентон Кули стал старшим резидентом больницы Джонса Хопкинса, а стажировался у Брока в Бромптоне. К тому моменту Служба лечения сердца и легких сэра Рассела стала одной из самых инновационных в мире. Позднее Брок написал о приезде Кули:
«Помню, что Дентон Кули пришел в Бромптонскую больницу молодым человеком с большим физическим преимуществом. Он был обходительным и привлекательным мужчиной, что, безусловно, располагало к нему. Я сразу увидел, что навыки Кули были не менее впечатляющими, чем его внешний облик. Он активно работал, много оперировал. Кули был быстрым и способным хирургом, оперировавшим легкие и сердце. Меня поразила его экстремальная работоспособность, выраженное желание делать больше и лучше, чем все остальные». Оказалось, что это было точное предсказание.
Через два месяца после прибытия Кули на Фулхэм-роуд у Освальда Таббса развился туберкулез легких, и ему потребовалось удаление части правого легкого.
У встревоженного Таббса были основания настаивать, чтобы во время операции Броку ассистировал именно Кули. За два часа до того, как отправиться в операционную, Таббс вызвал его к себе в палату и поделился своим видением предстоящей лобэктомии. В частности, он хотел уничтожить идущий к диафрагме нерв, чтобы парализованная мышца поднялась и заполнила пространство, освободившееся после иссечения доли легкого. Свои обязанности на период восстановления Таббс собирался делегировать хирургу-стажеру. Брок удалил пораженный участок легкого, а затем отошел, позволив Кули закрыть грудную клетку.
Однажды Кули попросили помочь Норману «Пэсти» Барретту, одному из старших хирургов Бромптона, который при попытке расширить пациенту митральный клапан разорвал стенку левого желудочка. Когда Кули вошел в операционную, там царила паника, а пол был залит кровью. До смерти перепуганный Барретт воскликнул: «Кули, эта операция должна была быть ужасно простой, но я сделал ее просто ужасной!» Такой была кардиохирургия в то время. Молодой техасец определенно оставил свой след в Бромптоне, но ради поста в Хьюстоне покинул Лондон раньше, чем ожидалось.
Рисунок 2.6: Освальд Таббс на больничном обходе.
Брок возглавил Королевский колледж хирургов, а впоследствии получил титут лорда. В 1974 году я нашел его обувь в пыльном старом шкафу и забрал ее на память. Я надевал эти ботинки на операции, ассистируя Таббсу в качестве его последнего хирурга-резидента. Памятные времена, которые уже никогда не повторятся.
Слепая вера
У каждого хирурга есть внутри свое маленькое кладбище, куда он время от времени приходит помолиться.
Мое собственное кладбище было не таким уж и маленьким.
Пэсти Баррет намеревался расширить отверстие митрального клапана, суженного в результате острой ревматической лихорадки. Я видел много таких клапанов, и мне не раз приходилось проводить вальвулотомию. Впервые это произошло на заре моей карьеры, пациенткой была молодая беременная женщина. В те годы при подключении матери к аппарату искусственного кровообращения плод умирал, поэтому я решил воспользоваться традиционным инструментом, который мне, выходя на пенсию, завещал Освальд Таббс. «Слепая» операция была очень волнительной.
Тогда я понял, насколько храбрыми – если не безрассудными – были пионеры кардиохирургии.
Нормальный митральный (двустворчатый) клапан словно произведение искусства. Его тончайшие гибкие створки крепятся к стенке левого желудочка с помощью мышечных конусов – сосочковых мышц. Они, в свою очередь, крепятся к свободным краям передней и задней створок тонкими, но крепкими сухожильными хордами. При биении сердца в 50–150 раз в минуту створки открываются и закрываются, издавая характерный звук, прослушиваемый стетоскопом. Когда клапан функционирует нормально, при наполнении желудочка кровью из левого предсердия турбулентность или шумы отсутствуют. То же самое касается трикуспидального (трехстворчатого) клапана, расположенного между правым желудочком и правым предсердием.
До появления антибиотиков острая ревматическая лихорадка была проклятием. Она возникала у здоровых молодых людей после простой инфекции горла, вызванной стрептококком группы А. В начале ХХ века она была ведущей причиной смерти людей моложе 20 лет и уступала только туберкулезу в возрастной группе от 20 до 40 лет. При отсутствии лечения зловещий аутоиммунный процесс, спровоцированный реакцией тела на стрептококк, мог атаковать сердце, суставы и центральную нервную систему. Многие пациенты, особенно из бедных районов, переживали несколько подобных атак. В хронической фазе у 50 % больных поражался митральный клапан, а у 20 % – аорта и митральный клапан вместе. Трикуспидальный клапан страдает в каждом десятом случае, а вот пульмональный клапан поражается редко. Тем не менее я не раз оперировал пациентов из менее привилегированных стран, у которых были поражены сразу все четыре клапана.
То, что ревматическая лихорадка делает с митральным клапаном, просто ужасно. Из-за воспалительного процесса створки утолщаются, расходятся и слипаются. Хорды затвердевают и укорачиваются, раскрывая отверстие. С годами некогда нежные структуры превращаются в жесткую обструкционную массу, покрытую коркой кальция. Остается лишь небольшое отверстие, поэтому кровоток нарушается и в левом предсердии давление возрастает. Камера заметно расширяется, а сильно растянутая стенка может разорваться при прикосновении. Вот с чем столкнулся Барретт в тот день, когда вызвал Кули на подмогу.
Рене Лаэннек, французский врач, анатом и изобретатель стетоскопа, в 1818 году описал характерные шумы суженного или протекающего митрального клапана. Удивительно, но название бактерии стрептококка, вызывающей такие непохожие заболевания, как скарлатина, импетиго и инфекционный целлюлит, дал хирург Теодор Бильрот. В 1898 году лондонский врач Дэниел Сэмуэйс предположил, что обструкцию митрального клапана можно устранить хирургическим путем. В статье для журнала Lancet он писал: «Я ожидаю, что по мере прогресса в кардиохирургии мы сможем помочь некоторым из тяжелобольных пациентов с помощью небольшого расширения отверстия митрального клапана». Если учесть, что в те времена торакальные операции проводились лишь в случаях проникающих ранений, это было весьма оптимистичное пророчество. И действительно, ничего не происходило до тех пор, пока сэр Томас Лаудер Брантон не предложил то же самое после разрезания пораженных ревматизмом митральных клапанов в прозекторской.
Брантон был выдающимся врачом больницы Святого Варфоломея и членом Королевского общества хирургов, который на протяжении всей своей карьеры интересовался влиянием препаратов на сердце. В статье «Preliminary note on the possibility of treating mitral stenosis by surgical methods», опубликованной в журнале Lancet, он подчеркнул безнадежность медикаментозного лечения и счел разумным предположить, что «подходящий инструмент можно ввести вслепую через мышцу левого желудочка, чтобы работать с клапаном посредством осязания». Что интересно, у него была причина предпочесть трансвентрикулярный путь[36] предсердному подходу. Будучи членом комиссии по исследованию влияния хлороформа на сердце, Брантон обнаружил, что желудочковые разрезы кровоточат меньше предсердных. Он 35 лет экспериментировал с влиянием препаратов на сердца животных и пришел к выводу, что сердца переносили манипуляции, поэтому его мнение было основано на большом опыте.
Спровоцированный во второй раз, журнал Lancet опубликовал редакционную статью с упреком в адрес Брантона, который, по мнению авторов, «в своем исследовании не продвинулся дальше секционного стола морга». Авторы статьи считали трудности «недооцененными и требующими техники, которая сама по себе окажется смертельной». Сэмуэйс написал письмо в поддержку Брантона, но Людвиг Рен, успешно вылечивший ножевое ранение сердца хирургическим путем, резко выступил против, заявив, что клапаны сердца были noli me tangere, неприкасаемыми. Брантон возмущенно ответил Рену, что «не собирается отказываться от своей идеи» и что слабые хирурги должны наконец взяться за дело и найти решение. Однако потребовалось много времени и экспериментальной работы, прежде чем добраться до операционной.