Лиллехаю, родившемуся в Миннеаполисе в 1918 году, было суждено провести бо́льшую часть своей жизни в том же городе, где его отец работал дантистом. Как рационально мыслящий человек он собирался продолжить семейное дело, но, узнав, что к стоматологам предъявляли те же требования, что и к студентам медицинских школ, он сделал выбор в пользу последней[53]. По окончании медицинской школы его направили в Алжир и Тунис оказывать помощь раненым солдатам. Он командовал 33-м полевым мобильным хирургическим госпиталем. Когда армия союзников преследовала Роммеля, атаковавшие караван Лиллехая «мессершмитты» полностью уничтожили медицинское оборудование. Команда Лиллехая сначала присоединилась к Сициллийской операции, а затем к военным действиям в итальянском Анцио, где Лиллехай дослужился до звания подполковника и получил бронзовую звезду за мужество и похвальную службу. Он провел в армии четыре года и был награжден Лентой Европейского театра военных действий с пятью боевыми звездами. Этого храброго человека было нелегко запугать.
В 1945 году Лиллехай вернулся в США, в Миннесотский университет, чтобы окончить резидентуру. Там он работал под руководством профессора и кардиолога Оуэна Вангестина, выдающегося академика, который настаивал на важности лабораторных исследований. В лаборатории Уолт сотрудничал с физиологом Морисом Вишером, с которым они хирургическим путем создали артериовенозную фистулу[54], имитировавшую отверстие в сердце. Лиллехай заметил, что в месте соединения неизменно развивалась инфекция, приводившая к почечной недостаточности. По его мнению, это объясняло, почему бактериальный эндокардит так часто убивал детей с врожденными пороками сердца. Таким образом, профилактикой смертельно опасных осложнений могла стать заблаговременно сделанная операция.
Зимой 1950 года Лиллехай обнаружил у себя шишку под правым ухом. Биопсия показала, что это высокозлокачественная опухоль околоушной железы с очень плохим прогнозом. Вангестин намеревался сделать все возможное для своего талантливого ученика, поэтому на следующий день по окончании резидентуры Лиллехаю произвели радикальное иссечение опухоли вместе с лимфатическими узлами шеи и верхней части груди. Во время операции Вангестину ассистировал близкий друг Лиллехая Ричард Варко. Вмешательство, за которым последовал долгий курс радиотерапии, привело к заметным рубцам и деформации шеи молодого хирурга. Лиллехаю потребовалось много сил и решимости, чтобы смириться со своей новой внешностью.
Пока в камине потрескивал огонь и мы пили виски, я попытался узнать, как он воспринял весть о страшном диагнозе. Он отреагировал именно так, как я ожидал. Сначала им овладели пессимизм и отчаяние из серии «почему я?». Затем он ощутил заряд позитива от воодушевляющего окружения, который сменился желанием помочь другим людям. Он был решительным человеком и до постановки диагноза, а после стал еще более преданным делу. Перед ним стояли задачи, требовавшие выполнения.
В период восстановления Уолт присутствовал на сотнях вскрытий пациентов, умерших от кардиологических заболеваний. Он сохранял их органы и тренировался на них проводить операции.
Лиллехай заметил, что если при тетраде Фалло в стенке правого желудочка сделать разрез, то отверстие в перегородке можно закрыть относительно легко. Кроме того, ему казались очевидными еще две вещи. Во-первых, шунтирование Блэлока не устраняло первоначальную проблему. Во-вторых, при более длительном доступе внутрь сердца лечебные операции стали бы вполне реальными. Нескольких минут, которые имелись у хирургов при гипотермии и окклюзии притока крови, просто не хватало для устранения сложных дефектов.
Вангестин спросил своего выздоравливающего пациента: «Какими исследованиями вы бы хотели заняться сейчас, Уолт?» Лиллехай ответил прямо: «Операциями на открытом сердце».
Тем временем Ричард Варко взял на себя проведение шунтирования Блэлока в Миннеаполисе, и поначалу он всегда вскрывал перикард, чтобы подтвердить тетраду Фалло. Заметив, что у трети пациентов наблюдался стеноз пульмонального клапана, он решил пользоваться коротким периодом окклюзии полых вен без гипотермии, чтобы облегчить обструкцию. И действительно, эти пациенты чувствовали себя лучше тех, кому было проведено лишь шунтирование.
К 1952 году хирургам из Миннесоты стало известно об исследованиях механического аппарата искуственного кровообращения (АИК), проводимых Джоном Гиббоном в Филадельфии и Викингом Бьорком в Стокгольме. Однако Лиллехай посчитал эти аппараты слишком громоздкими и опасными. Вскоре после этого, когда один из научных сотрудников объявил о беременности жены, ему случайно пришла в голову невероятная идея. Почему же беременность все изменила? Потому что все беременные млекопитающие обеспечивают плод кислородом через плаценту. Можно ли было создать искусственную плаценту, чтобы подключить кровеносную систему ребенка к кровеносной системе подходящего донора? Идеальным донором мог стать родитель. В таком случае его легкие насыщали бы кислородом кровь ребенка, а сердце перекачивало бы ее по телу. Так можно было поддерживать жизнь пациента на протяжении операции. Все просто. Или нет?
Вернемся в лабораторию. Используя собак-доноров, которые были несколько крупнее реципиентов, Лиллехай соединял крупные артерии и вены испытуемых животных пластиковыми трубками. Когда сердце меньшего реципиента останавливали, данные, полученные из артерий конечностей, свидетельствовали о прямой корреляции кровяного давления и скорости течения донорской крови. Лучшего насыщения кислородом можно было добиться путем усиления потока. В результате в соединительную трубку был включен бустерный насос.
В то время все, кто в Миннесотском университете интересовался операциями на сердце, были хирургами общего профиля, воодушевленными потенциалом кардиохирургии. Вангестин повысил Лиллехая до доцента и поручил ему курировать работу двух многообещающих специалистов: Морли Коэна и Герберта Уордена. Это супруга Морли вынашивала ребенка, и энтузиазм, вызванный перекрестным кровообращением, набирал обороты. Благодаря усовершенствованиям экспериментальной процедуры и хирургических техник ни одна из собак не умерла, хотя некоторые из них выступали донорами не один раз. В наши дни такое бы осудили. К 1954 году уверенность в этом подходе возросла настолько, что даже лаборанты стали интересоваться, когда же Лиллехай прооперирует человека.
Можно ли вообще было получить разрешение на операцию, в которой, помимо самого пациента, участвовал здоровый человек и которая могла привести к 200-процентной смертности?
Рисунок 5.1: А. Уолт Лиллехай с налобной хирургической лампой. Б. Техника перекрестного кровообращения.
Уолт сделал большой глоток виски и, задумчиво глядя в позолоченный потолок, признался: «Я никогда не думал, что нам позволят это проделать. Ставки были слишком высоки даже для того времени».
Он собрал обширное досье для Вангестина, включавшее результаты всех его экспериментов с детальным физиологическим анализом. Через несколько дней пришел письменный ответ: «Дорогой Уолт, обязательно продолжайте». В конце стояла подпись: «О. Г. В.». Однако у руководства больницы было иное мнение.
На заре кардиохирургии врачи всюду сталкивались с подобным противостоянием, и я не исключение. Но слушай мы администрацию или регулирующие органы, ни о каких клинических достижениях не шло бы и речи. Применение перекрестного кровообращения в операционной требовало тщательного планирования. Нужно было иметь две хирургические бригады с отдельными анестезиологами и наборами инструментов. Экстракорпоральные трубки нужно было модифицировать так, чтобы они покрывали большее расстояние между донором и пациентом, а «чистые» лабораторные методы требовалось перевести в стерильные протоколы операционной.
Детских кардиологов попросили отобрать трех потенциальных кандидатов для первой операции: все они, разумеется, должны были находиться на грани смерти, чтобы риск был оправдан. Для начала Лиллехай хотел попытаться устранить дефект межжелудочковой перегородки под прямым визуальным контролем. Имея это в виду, он отвез Варко и Коэна в клинику Мейо, где они весь день изучали врожденные пороки сердца в лаборатории доктора Джесси Эдвардса. Многочисленные образцы в ведерках с формалином были тщательно помечены, у каждого имелось краткое описание. Так хирурги получили наглядное представление о разных размерах, формах и расположении отверстий, с которыми могли столкнуться во время операции, и это было не зря проведенное время.
Трудно ли было определиться с первым кандидатом? Безусловно, и на то имелись свои причины. Хирурги выбрали болезненного 11-месячного мальчика, которого регулярно госпитализировали в связи с обострениями пневмонии на фоне дигоксин-резистентной сердечной недостаточности. Этот мальчик, весом всего 6,9 килограмма, был одним из тринадцати детей в семье, и его брат уже скончался от дефекта межжелудочковой перегородки. «Вы бы выбрали его, будь он единственным ребенком в семье?» – спросил я Лиллехая. Он ушел от ответа и лишь добавил: «У его отца была подходящая группа крови, и он вызвался стать донором. Он был крупным мужчиной, что играло в нашу пользу».
По мере приближения даты операции напряжение возрастало. Поскольку администрация больницы была против, Лиллехай понимал, что может лишиться работы и профессиональной репутации в случае смерти ребенка. Что еще хуже, если пострадает отец, его привлекут к уголовной ответственности. Не легче приходилось и операционным сестерам с анестезиологами, которые в судорожно проверяли и перепроверяли, выполняя все возложенные на них обязанности.
В шесть утра 26 марта 1954 года мальчика под анестезией и его отца привезли в операционную «Б» Медицинского центра Миннесотского университета. Большинство членов бригады повели бессонную ночь, готовясь к операции, но тщательно отрепетированный сценарий шел как по маслу. Лиллехай и Варко встали по обеим сторонам от мальчика, в то время как Коэн и Уорден готовили к процедуре переливания мужчину, находившегося под легкой анестезией. В кровеносные сосуды на шее пациента ввели две канюли. Канюли покрупнее установили в артерию и вену в паховой области. Перекрестная циркуляция контролировалась с помощью мотопомпы «Сигма», которая перегоняла кровь по трубкам со скоростью 55 мл/кг в минуту. При нормальной температуре тела для поддержания жизни мальчика было достаточно 380 мл/мин – для отца это значение было вполне безопасно.