Рисунок 11.2: А. Барнард и его команда на ступенях больницы Грут-Шур.
Послеоперационный уход был тщательным. После инцидента с перфузией все испытали огромное облегчение, как только Вашканский снова открыл глаза. Иммуносупрессию стероидами и азатиоприном начали уже в день операции. Сердце облучили кобальтом на пятый, седьмой и девятый день после транслантации. Вашканского держали в изоляции в операционной первые несколько дней, чтобы свести к минимуму риск инфекции.
Для тех, кому было поручено осуществлять уход за Вашканским, это была возможность для исследований. Хотя словосочетание «источник тревоги», пожалуй, подойдет лучше. Первым поводом волнения полсужил учащенный сердечный ритм, который устранили дигоксином.
Рисунок 11.2: Б. Луис Вашканский восстанавливается во время ухода в операционной.
Луис, по сути, получил новую жизнь. Он сказал Энн: «Когда я пришел в себя, я снова мог дышать. Я не хватал ртом воздух. Я мог дышать, потому что мне починили сердце».
Точнее говоря, родное сердце Луиса уже было законсервировано в формалине. Он хорошо себя чувствовал благодаря молодому органу Дениз. Теперь эти два органа бок о бок выставлены в музее больницы Грут-Шур.
Иммуносупрессия с целью профилактики отторжения неизбежно повышала риск инфекции. Всем, кто навещал Вашканского или ухаживал за ним, нужно было носить защитную одежду, а с его тела ежедневно брали бактериологические образцы. Первые результаты трансплантации были невероятными. Его почки выделяли литры жидкости, и сильно отекшие ноги и печень заметно уменьшились. Сахарный диабет стал лучше поддаваться инсулинотерапии, и Вашканский больше не страдал одышкой.
Однако на третий день после операции мазки изо рта и носа выявили особенно опасный микроорганизм – клебсиеллу. Спустя сутки у пациента появилась небольшая лихорадка, а уровень лейкоцитов достиг 28 тысяч, что более чем в четыре раза превышало норму. Вдобавок к этому произошло явное снижение вольтажа ЭКГ с 15 до 9 мВ. Барнард знал об отчете Шамвея, в котором говорилось, что учащенное сердцебиение и снижение вольтажа ЭКГ коррелируют с отторжением пересаженных органов у собак. Поскольку других явных признаков инфекции, таких как лихорадка, воспаление хирургической раны или признаки пневмонии на рентгенограмме, не было, команда решила усилить иммуносупрессию. Повышение дозы стероидов мгновенно улучшило самочувствие Луиса, но усугубило диабет, вторичный фактор риска развития инфекции. Вольтаж ЭКГ вырос, поэтому все указывало на то, что симптомы вызывало отторжение органа. Это было ожидаемо.
Следующая неделя была наполнена оптимизмом и радостным волнением как для Барнарда, так и для семьи Вашканского. Возможно, неоправданно, но строгий карантин ослабили. Отовсюду слетелись журналисты, съемочные группу осадили больницу. На двенадцатый день после операции Вашканского посетил член правительства Южной Африки и репортеры Stern, CBS и BBC. Репортер ВВС был невероятно груб.
Он задал два вопроса: «Каково быть знаменитым?» и «Каково жить с женским сердцем?» Честно говоря, Луис чувствовал себя недостаточно хорошо, чтобы ответить на них.
Ночью он пожаловался на сильную боль в животе. Кроме того, от нескончаемых вопросов в его адрес Вашканского клонило в сон. Команда опасалась панкреатита или язвы двенадцатиперстной кишки из-за высоких доз стероидов, но на следующее утро рентгенография грудной клетки показала тень на левом легком. Состояние мужчины ухудшилось, и у него снова поднялась температура.
В субботу, 16 декабря, на тринадцатый послеоперационный день, пульс и кровяное давление Вашканского оставались стабильными, но температура тела подскочила до 39,4°С, и начались проблемы с дыханием. У него появилась боль с левой стороны грудной клетки, и рентгенография показала признаки двусторонней пневмонии. На этот раз бактериологический посев мокроты выявил пневмококк. Врачи предположили, что тень на легких мгли дать тромбы, оторвавшихеся от вен ног, следовательно, у Вашканского была легочная эмболия. Итак, чтобы бороться с обеими возможными причинами, Вашканскому назначили гепарин в сочетании с высокими дозами пенициллина, к которому был чувствителен пневмококк. К тому моменту Вашканский чувствовал себя ужасно, поэтому к нему впервые не допустили съемочные группы. В понедельник, 18 декабря, наступил пятнадцатый день после операции, и пенициллин не помог. Уровень лейкоцитов и температура тела оставались повышенными. Луис не говорил и не ел, у него развилось недержание. Заботливые медсестры все время находились рядом с ним, независимо от того, было их дежурство или нет, поскольку понимали, что состояние пациента стремительно ухудшается. Барнард боялся, что на рентгене грудной клетки виднелось пересаженное сердце, а не инфекция. В отчаянии он назначил более агрессивную терапию против отторжения, отдвая себе отчет, что это снизит шансы Луиса на борьбу с инфекцией.
Я спросил Криса, почему он не взял быка за рога и не провел биопсию легких. Если это действительно была инфекция, она бы выявила бактерию. Если же шло отторжение, она показала бы лимфоциты, которые атакуют ткани. Легко мне было советовать 30 лет спустя, когда трансплантация сердца стала привычным явлением. Барнард ответил, что они были заняты борьбой с септическим шоком, прежде чем констатировали тот факт, что Вашканский умирал. Следующим утром его кровяное давление резко упало, и уровень лейкоцитов понизился с 22 200 до 6000. Его ноги и руки стали холодными и влажными. У него развилась полиорганная недостаточность. Сердце Дениз Дарваль осталось лучшим органом из всех, что у него были. Оно продолжало биться, пока остальное тело отказывало.
Для получения свежих лейкоцитов привлекли доноров крови, но было слишком поздно. Вскоре рентгенография грудной клетки показала обширную легочную консолидацию[89]. Полное побеление. Вашканскому было нечем дышать, и его подключили к аппарату ИВЛ.
Барнард собрал команду опытных кардиологов, бактериологов, иммунологов и радиологов в последней отчаянной попытке что-то исправить. Специалисты ходили по кругу. Это была либо инфекция, либо иммунологическое осложнение. Гематологи склонялись к инфекции. Под микроскопом они увидели токсические изменения в лейкоцитах, но где были бактерии в мокроте? Учитывая выраженность изменений в рентгенограмме грудной клетки, бронхиальный секрет должен был кишеть организмами. Все пришли к единому мнению, что проблема все же кроется в пересаженном сердце. По этой причине Вашканскому назначили еще бо́льшие дозы иммуносупрессивных препаратов.
В среду, 20 декабря, больничные рождественские вечеринки были в самом разгаре, но не для кардиологической бригады. Крису позвонили по поводу бактериологического исследования: «Профессор, я думаю, вам следует немедленно приехать. Мы только что вырастили клебсиеллы и псевдомонады из вчерашних образцов мокроты. Мы уверены, что у него пневмония». Так вышло, что за несколько дней до этого у пациента обнаружили клебсиеллу в ротовой и носовой полости. Там они безвредны, но в легких с подавленным иммунитетом они губительны. Обе бактерии чувствительны к особому коктейлю из антибиотиков, но не к назначенному ранее пенициллину.
Последовала еще одна попытка повлиять ситуацию: высокие дозы таргетных антибиотиков, увеличение вентиляционного давления и большие дозы изопреналина для поддержки кровообращения. Несмотря на это, содержание кислорода в крови Вашканского продолжало снижаться. Легкие кишели бактериями, для борьбы с которами не осталось лейкоцитов. Сердце Дениз продолжало качать кровь, но кислорода для транспортировки было слишком мало. Решили, что в крайнем случае его подключат к АИК, но Шрир и Озинский знали, что это бесполезно. В звонке, который сделал Шрир, изначально направивший Вашканского к Барнарду, в три часа ночи, он ясно обозначил свою позицию: «Послушай, Крис, Вашканский клинически потерян. Это понимают все, кроме тебя».
В четверг, 21 декабря, в 05:00 из-за септического шока артериальное давление Вашканского упало до критического уровня. Кровь почернела из-за нехватки кислорода, но донорское сердце умирало так же медленно, как и в груди Дениз. Наконец оно зафибриллировало, и Пепендик, медсестра отделения интенсивной терапии, расплакалась. Большинство преданных делу медсестер плакали, но не потому, что первая в мире пересадка сердца потерпела неудачу, а потому, что они беспокоились о Луисе, как и должно было быть. Гордость всей нации сменилась отчаянием.
Было проведено вскрытие, после чего Барнард обратился к мировым СМИ. Он сделал простое заявление: «Луис Вашканский, первый человек, перенесший пересадку сердца, скончался сегодня утром в больнице Грут-Шур в Кейптауне. Он прожил восемнадцать дней с сердцем 25-летней молодой женщины». Теперь, однако, все знали, что он умер из-за неправильного диагноза и слишком высоких доз иммуносупрессивных препаратов.
Посмертное патологоанатомическое исследование показало, что легкие, хронически поврежденные курением, сочились сине-зеленым гноем. Маленькое посиневшее сердце плавало в старой крови внутри просторного перикарда. Удивительно, но признаков отторжения органа не было: ни отека перикарда, ни лимфоцитарной инфильтрации. Врачей обвинили в том, что при постановке правильного диагноза смерть можно было легко предотвратить. Слишком много интервью в ущерб клинической сосредоточенности?
Это был поучительный опыт, но опустошение быстро сменилось решимостью. Именно так ведут себя кардиохирурги. Нужно похоронить мертвых и двигаться дальше.
Через три дня после операции в Кейптауне Адриан Кантровиц взял крошечное сердце младенца с тяжелыми патологиями мозга и пересадил его двухлетнему ребенку, обреченному из-за гипоплазии левых отделов сердца[90]. Следующий кандидат Барнарда, по имени Филип Блайберг, уже был в больнице.