Пока я боролась с досадой и раздражением, к нашему столу подошла официантка, приняла у Стаськи заказ и забрала пустой чайник.
Подруга уставилась в одну точку где-то в районе двери и молчала.
Я вдруг заметила, что на лице Стаськи нет косметики, только тонкий слой светлой пудры, даже ресницы не тронуты тушью. И это опять было странно.
— Стася, ты точно не хочешь мне ничего рассказать? Нет, не о паспорте, — поспешно добавила я, заметив, как на ее губах появляется саркастическая усмешка. — Что с тобой происходит? Ты сама не своя.
— Я тебе уже сказала — Алексея больше нет, — коротко бросила Стаська. — По-моему, этого достаточно, чтобы не скакать до потолка.
— Я понимаю. Но ведь дело не только в этом, я ж тебя знаю.
— Да? Ну, тогда тебе, конечно, виднее.
Она снова замолчала, затеребила в пальцах вынутые из стойки палочки, и я опять заметила, как дрожат ее руки, как она прикусывает губу, щурит глаза.
Нет, есть что-то, чем она никак не желает со мной делиться, только пока не совсем понятно, почему. Прежде у нас никогда не было секретов друг от друга.
Мне вдруг стало до слез обидно, так, что я не смогла сдержаться, выскочила из-за стола и кинулась в туалет.
У меня было ощущение, что все вокруг от меня отвернулись, и теперь вот даже Стаська, моя единственная подруга, которую я любила, тоже выталкивает меня из своей жизни.
Я никому не нужна, у меня никого нет. И ничего — ни работы, ни самостоятельности, ни будущего. Совсем ничего.
Я склонилась над раковиной, роняя слезы, а когда подняла голову, то в зеркале увидела Стаську.
— Все, порыдала? — будничным тоном поинтересовалась она и потрепала меня по затылку. — Хватит, Настя, ничего ведь не случилось.
Я обхватила ее руками, прижалась и зарыдала в голос.
Стаська, которая была ниже меня на две головы, поглаживала меня по спине и тихо приговаривала:
— Настюша, ну что ты, в самом деле… все наладится, вот увидишь. И с паспортом твоим мы все решим. Там, скорее всего, просто сбой какой-то в системе. И работа найдется рано или поздно. Ты ведь не одна, у тебя есть мама, есть Захар, есть я, в конце концов. Успокойся, пожалуйста, у меня мало времени, мы поговорим, и я поеду.
— Куда? — прорыдала я ей в макушку.
— Я не могу сказать тебе, — голос Стаськи звучал уже не надменно, а виновато, и я поняла, что она бы поделилась со мной, но по какой-то причине не может. И причина эта явно не во мне и не в Стаськином отношении.
Наверное, она права — я слишком зациклилась на собственной персоне и считаю, что все окружающие должны поступать так же.
— Тебе поесть надо, — проскулила я, отрываясь от подруги.
— Да, не мешало бы. Давай, приводи лицо в порядок, и идем. У меня действительно мало времени.
За едой Стаська выложила мне все, что смогла выяснить через какого-то своего приятеля, предупредив, что подкрепить свои слова ничем не может, хотя и видела доказательства собственными глазами:
— Я обещала, что удалю снимки, они сделаны, как ты понимаешь, не совсем законным образом. Но поверь, эти сведения есть.
Получалось, что существует кто-то с такими же данными, как у меня, хотя поверить в подобное было совершенно невозможно. И женщина с моими данными попала в поле зрения полиции.
Кто знает, чем теперь это обернется для меня.
— Мне кажется, тебе проще подать заявление об утере паспорта, получить новый, а старый просто уничтожить, — сказала Стаська, доедая тонкие ломтики жареного угря. — Получишь чистый документ с новым номером, вот и все.
— Черт, это же потом столько всего поменять придется… — вздохнула я. — И документы на машину, и банковские карты, и данные в интернет-магазинах, а их штук сорок у меня… куча времени, потраченного на ерунду…
— Ну, с картами просто — там только в банк заявить о смене документа, это десять минут. А магазины — да, проблема, — насмешливо протянула Стаська, откладывая палочки. — У тебя вся жизнь, смотрю, в интернет переместилась, скоро от людей шарахаться начнешь, социофобка.
— Тебе смешно… — вспыхнула я, но тут же спохватилась: — Да, это ерунда, конечно.
— Хуже будет, когда тебя задержат по обвинению в перевозке наркотиков, например. Не до магазинов будет. Так что не тяни, иди прямо сегодня в полицию и пиши заявление, они тебе бумажку дадут, и с ней топай в паспортный стол. Три дня — и ты с новыми документами.
Похоже, в словах подруги был резон, и мне бы стоило поступить так, как она советует, надо это обдумать и с Захаром посоветоваться.
Ах да, Захар…
— Стася, — начала я осторожно. — А ты случайно с Захаром не общалась сегодня?
— Общалась, и совершенно не случайно, — огорошила меня подруга. — Все утро вместе провели.
Если бы передо мной сидела не Стаська, я бы кинулась в панику, решив, что Захар провел ночь у нее. Но я прекрасно знала, что между ней и моим мужем никогда ничего не может быть, и не потому, что Захару, например, не нравилась моя подруга, а потому, что между ними существовала совсем другая связь, духовная, и они ни за что не перевели бы ее во что-то низменное вроде случайного секса.
— Он тебе не сказал, где ночевал?
— Я не спрашивала.
— Мне кажется, он от меня ушел, — еле выговорила я, пряча глаза.
— Глупости, — спокойно отозвалась Стаська. — Никуда он не ушел, просто выдохнуть захотел, сегодня вернется. Да и мне обещал помочь, мы рано встретились, потом ездили… ну, это неважно. Он собирался по работе куда-то, кажется, а потом домой поедет, куда ему еще-то. Ты на себя посмотри, Настя, я серьезно. Доведешь мужика, он сбежит, терпение не безграничное.
— Я ему ничего плохого не сделала.
— Как и он тебе. Но нервы трепать друг другу — тенденция нехорошая. Все, Настюша, мне пора, — бросив взгляд на часы, сказала Стаська. — Я тебе, возможно, позвоню с другого номера, ты не пугайся, так нужно.
Она поцеловала меня в щеку, коснувшись волосами моего лица, поправила сползший с плеча ремень сумки и решительно направилась к выходу из ресторана, снова оставив меня в неведении и загадках.
Вздохнув, я полезла в кошелек, и только потом заметила, что на столике лежат купюры, неизвестно когда брошенные туда Стаськой.
Станислава
Как же, оказывается, трудно носить все в себе — и боль, и тайны, и переживания. Это распирает тебя, словно гангрена пораженную конечность, заставляет скрипеть натянутую до предела кожу, рискуя прорвать ее и выплеснуться наружу, заливая все мутной, отвратительно пахнущей жидкостью.
Не знаю, откуда взялось это сравнение, наверное, вычитала где-то, но оно как нельзя точнее отражало то, что происходило со мной сейчас.
Я схожу с ума от мыслей, от воспоминаний и от неизвестности.
Может, не надо было связываться?
Ведь даже сейчас еще не поздно повернуть назад и снова стать собой, пусть не прежней, но хотя бы не пытаться быть той, кем, возможно, быть не привыкну. Нет… ничего не выйдет, уже не выйдет.
Я шла по аллее к корпусу, не обращая внимание на то, что ноги в балетках промокли, а с волос капает вода. Зонта у меня с собой не было, а дождь начался неожиданно, и теперь я насквозь промокла и хотела только одного — быстрее попасть в палату и переодеться в сухое.
В корпусе меня встретила приветливая медсестра, отрекомендовавшаяся Любой, и сразу провела в приготовленную для меня светлую комнату с большим окном.
— Располагайтесь, — сказала девушка, пропуская меня вперед. — Вещи ваши принесли, чемодан в шкафу. Аделина Эдуардовна зайдет через полчаса. Если что-то нужно, вот кнопка вызова, позвоните, я приду. Ужин в шесть, если хотите, закажите в палату, меню в тумбочке, там же номер официантки, просто позвоните по внутреннему телефону, — она указала на укрепленную возле тумбочки трубку. — В общем, устраивайтесь.
Люба ушла, а я, скинув промокшие балетки, босиком прошлепала к шкафу и вытащила чемодан. Пока искала спортивный костюм, наткнулась пальцами на папку и вздрогнула.
Интересно, нет ли тут места, куда можно убрать ее так, чтобы никто не нашел?
Не придумав ничего умнее, я сунула папку под матрас, попробовала, не будет ли мешать, если лечь.
Нет, ничего, вполне терпимо. Правда, ощущение такое, словно мне предстоит спать на мине, рискующей взорваться в любую секунду и разнести меня на куски. Собственно, это практически так и есть.
После прогулки под дождем меня немного знобило, я забралась под одеяло прямо в костюме и никак не могла согреться.
Когда вошла главный врач, я сделала движение, чтобы выбраться из теплого кокона, но она покачала головой:
— Не вставайте. Промокли?
— Да, никак не согреюсь.
— Я скажу, чтобы вам чаю горячего принесли. Ну что, Станислава Юрьевна, поговорим? — сказала она, устраиваясь на стуле у кровати.
— Вы хотите операции обсудить?
— И это тоже. Но сперва все-таки хочу понять, осознаете ли вы последствия. Вы понимаете, что после такого объема вмешательства ваша внешность претерпит настолько существенные изменения, что у вас возникнет множество проблем с теми же документами, например? Вам придется привыкать к тому, что вас не будут узнавать друзья и знакомые, но даже не это главное. Вам придется привыкать к себе. Только представьте, каково это — видеть по утрам в зеркале совершенно другого человека.
Драгун смотрела мне прямо в глаза, и от ее взгляда мне сделалось не по себе, как будто прозрачные глаза врача могли рассмотреть то, что я так тщательно старалась скрыть даже от самой себя. Мой страх.
— Да, я понимаю, — как можно более легкомысленным тоном произнесла я.
— И вас это не останавливает?
— Нет. Я приняла решение.
— А я пока нет.
— И от чего оно зависит?
— От заключения психолога.
— Вы всех клиентов отправляете к психологу или только тех, которые вам не нравятся?
Драгун спокойно ответила, словно не услышав сарказма в моих словах:
— Я не делю клиентов на приятных и неприятных, это непрофессионально. В моей клинике существует строгое правило — если речь идет о косметике, а не о восстановительной хирургии, то любой клиент сперва общается с психологом, причем в том объеме, какой определит специалист. И только после того, как психолог подпишет разрешение, я назначаю операцию.