— И исключений не бывает?
— Нет.
— Понятно. Тогда буду общаться с вашим психологом, надеюсь, он не сочтет меня душевнобольной.
— Это не в его компетенции.
— Какое счастье, — я попыталась выдавить беспечный смешок, но даже сама почувствовала фальшь, с которой сделала это, и смутилась. — Извините, это нервное.
— А есть повод?
— Похоже, что нет. Как я поняла, в вашей клинике подход серьезный, а это дает надежду на хороший результат. В конце концов, только это ведь и важно, правда?
Драгун ничего не ответила, только снова внимательно на меня посмотрела и вдруг спросила:
— А кем вы работаете, Станислава Юрьевна?
— Я журналист.
— Телевизионный?
— Нет, — брякнула я и поняла, что совершила ошибку.
Можно было сослаться на то, что плохо выгляжу в кадре, это бы объяснило стремление поправить внешность. Но уже поздно.
— Отдыхайте, Станислава Юрьевна, — проговорила Драгун, вставая. — Сейчас вам чаю принесут. С утра сдадите анализы, а на беседу к психологу вас медсестра пригласит. Всего доброго.
Она вышла, а я снова свернулась калачиком под одеялом и закрыла глаза, а буквально через пару минут уже спала крепким сном.
Аделина
Казакову разместили в одноместной палате, как она и просила.
Я заметила, что в нашей клинике подобное уединение вообще пользуется спросом — мало кто хочет иметь соседа, когда лицо в бинтах, хотя мне это было не очень понятно.
В окружении таких же, как ты, странно стесняться собственных изъянов. Но я взяла за правило уважать желания пациентов клиники, какими бы, на мой взгляд, странными они ни были.
Переговорив с Казаковой, я покинула ее палату со странным чувством.
Похоже, Матвей прав, и у этой женщины есть причина хотеть изменений, и причина эта вовсе не в надуманных дефектах внешности. Там что-то другое.
Внутри зашевелилось сомнение — а может, не стоит связываться, я ведь могу еще отказаться и даже не объяснять причин.
Может, хватит сложностей?
Но, прокрутив мысленно разговор со Станиславой, я поняла, что она не остановится, а это чревато тем, что женщина кинется в любую клинику, где врачи будут менее щепетильны, чем я, и кто знает, к каким последствиям это приведет. А я потом буду изводить себя за то, что не помогла, когда человек просил у меня помощи.
Я не зашла к Оксане, решив, что на сегодня с меня достаточно обвинений и колкостей.
Завтра утром я в первую очередь зайду к ней и потом поприсутствую в операционной во время процедуры, хотя необходимости в этом никакой нет — манипуляция несложная, а Васильков — прекрасный хирург.
Но я хотела дать подруге поддержку, показать, что она не одна, что я не брошу ее даже во время такой пустяковой процедуры, как бы ни осуждала и как бы ни сердилась.
В конце концов, она моя единственная подруга, и, случись со мной что-то, тоже не бросила бы.
Дома ждал Матвей.
Я застала его в кабинете перебирающим старые тетради моей матери — только ему я позволяла делать это, даже Василькову отказала, когда тот просил записи по общей хирургии.
Мама оставила приличное количество научных разработок, и мы с Матвеем решили, что необходимо это систематизировать и опубликовать, так как эти материалы могли помочь в обучении будущим хирургам.
— Майя Михайловна, конечно, от бога хирург была, — вместо приветствия сообщил Матвей, откладывая потрепанную тетрадь на стол. — И учитель тоже. Я помню, как на последнем курсе из кожи вон лез, чтобы к ней на операцию ассистентом попасть.
— Тебе повезло, — я обошла стол и обняла сидящего в кресле мужа за шею, положила голову на плечо. — Меня она никогда не брала, хотя в группе я была лучшей. Всегда считала, что у меня нет таланта, что я могу достичь чего-то только зубрежкой. И всегда подчеркнуто игнорировала мои успехи.
— Ты обижалась? — поглаживая меня по руке, спросил Матвей.
— Ты знаешь — нет. Злилась, учила в три раза больше, но не обижалась. Я ее понимала, если честно. Она не хотела, чтобы я продвигалась с помощью ее имени, чтобы кто-то мог ткнуть ей тем, что она свою дочь проталкивает. И, похоже, это было правильно. Я бы не достигла того, что имею, если бы мама меня не игнорировала.
— Словом, ты состоялась вопреки, а не благодаря, — рассмеялся Матвей, разворачиваясь в кресле и усаживая меня на колени. — Как прошло с новой клиенткой? Все никак не могу отделаться от неприятных ассоциаций.
Я вздохнула.
Матвей произнес вслух то, о чем я думала всю дорогу до дома. Дежавю. Аглая Волошина — Станислава Казакова. Предчувствие неприятностей.
— Ты не думала отказать?
— Думала, — снова вздохнула я. — Но потом поняла, что не могу. Она настроена решительно, откажу я — пойдет к каким-нибудь коновалам, но своего добьется. Не хочу постоянно думать об этом и представлять, во что превратили ее лицо. Совесть замучает.
— Деля, совесть — понятие довольно абстрактное. Подумай о том, во что может вылиться твое согласие, если окажется, что эта дамочка что-то скрывает.
— Слушай, вообще-то это все не более чем наши догадки, продиктованные неудачным опытом. В конце концов, мы тоже можем ошибаться, и ничего особенного в прошлом этой Казаковой нет. А мы, однажды ухитрившись обжечься молоком, теперь пытаемся дуть на воду, — я взъерошила короткостриженые волосы Матвея и заглянула ему в глаза. — С чего мы вообще взяли, что ей есть, что скрывать? Только потому, что понимаем, как сильно изменится ее внешность после операций? А она, между прочим, этого может и не осознавать. Захотела поправить нос, тем более что вот к этому есть все показания, уши и скулы с губами — с кем не бывает сейчас? Вокруг полно женщин, которых не устраивает их внешность. Кто-то фотографии свои до неузнаваемости обрабатывает, а кто-то более решительно действует, вот и все.
Я видела, что Матвея мои слова не убеждают, и что он против того, чтобы я бралась за операции Казаковой. Не хватало теперь из-за этого поссориться.
— Матвей, давай не будем приносить работу домой, а? — попросила я. — Так хочется хотя бы где-то не обсуждать все это.
— Мы все равно работаем над статьями и над сборником работ Майи Михайловны.
— Это другое… кстати, мне нужно пересмотреть одну мамину операцию, мы с Васильковым поспорили.
— После ужина вместе посмотрим, — сказал Матвей и вдруг захохотал: — Вот это и называется «не тащить работу на дом» — давай-ка после ужина полостную операцию посмотрим вместо какой-нибудь остросюжетки! Мы нашли друг друга…
Но я видела, что за слегка натянутой улыбкой Матвей старается спрятать свое недовольство моим решением и желание услышать, что я все-таки откажусь оперировать Казакову.
— Нет, ты мне скажи — ты тут начальница или нет? — возмущенный голос подруги заполнял весь салон машины и терзал мои барабанные перепонки не хуже соседской дрели.
— Ну, в чем дело опять?
— А в том, что твой Васильков перенес мою процедуру на неопределенный срок!
— А причины?
— Сказал, что у меня с кровью что-то.
— Ну, раз он так сказал, значит, все так и есть, спорить абсолютно бессмысленно.
— Деля, это же не операция на мозге, в конце концов! — почти взвизгнула Оксана, и я поморщилась, убирая громкость динамика:
— Это совершенно неважно. Ты что, куда-то торопишься? Мне кажется, у тебя полно свободного времени, и есть возможность сейчас пройти заодно обследование, раз уж ты лежишь в клинике. У нас современная лаборатория, если будет нужно, я к тебе любых специалистов приглашу.
— У меня денег нет, чтобы в твоей клинике обследоваться! — рявкнула она.
— А я что, о деньгах сейчас что-то говорила? Если нужно обследование — значит, мы его проведем, только и всего.
— Я не хочу становиться жертвой твоей благотворительности, неужели ты этого совершенно не понимаешь?!
Так, а вот это уже интересно.
Второй раз за эту неделю я слышу обвинения в принудительной благотворительности, о которой меня никто, видите ли, не просил.
Наверное, пора задуматься.
— Хорошо, можешь собираться и ехать домой, — устало произнесла я, проезжая под поднятый шлагбаум и направляясь к парковке для врачей. — Выписка тебе не нужна, я так полагаю.
Оксана растерянно помолчала пару минут.
— Деля, я, наверное, как-то неправильно выразилась, — извиняющимся тоном проговорила она. — Мне, конечно, и спешить некуда, и выписка не нужна, ты права… просто так унизительно знать, что у меня нет ни копейки своих денег, понимаешь?
— Я не просила тебя об этом говорить. Если я что-то делаю для тебя, то от души и не ради благодарности, и не потому, что собираюсь подчеркнуть какое-то свое превосходство. И мне, кстати, обидно, когда ты отвергаешь мою помощь вот такими хамскими репликами, — сказала я, паркуя машину на своем привычном месте.
— Деля… ну, прости меня, пожалуйста, я действительно… — я услышала, как Оксана всхлипнула. — Мне так сейчас тяжело, если бы ты знала…
— Приходи через два часа ко мне в кабинет, поговорим, — сдалась я, поняв, что подруге необходимо выговориться. — Я обход проведу и буду свободна некоторое время, попьем кофе.
— Хорошо.
Убрав в сумку телефон, я вышла из машины и направилась к административному корпусу.
Впереди меня по аллее бежала женщина в сером спортивном костюме с накинутым на голову капюшоном.
«Надо же, кто-то из клиентов не ленится и продолжает тренировки даже здесь», — удивленно подумала я.
Женщина свернула с основной дорожки в боковую аллею, и я потеряла ее из вида.
— Аделина Эдуардовна, можно вас на пару минут?
Психолог переминался с ноги на ногу, поджидая меня у выхода из последней палаты после обхода.
— Что-то случилось?
Не знаю почему, но мне все активнее не нравилась манера поведения Иващенко.
Я постоянно сравнивала его с предшественником, и сравнение это оказывалось всегда не в пользу нового психолога.
Что-то в нем было неуверенное, как будто он постоянно сомневался в себе и в том, что говорит и что делает.