Он вышел из квартиры так поспешно, словно боялся, что я его удержу и заставлю остаться.
Я бы так и сделала, но мне вдруг стало настолько обидно за себя, что я расплакалась.
Конечно — все кругом нежные и ранимые, у всех дела, у всех тонкая душевная организация… а Настя что?
Настя — домохозяйка без кругозора и интересов, ее дело — кастрюли и половые тряпки. Стаське он, видите ли, что-то обещал!
Конечно, со Стаськой ему интереснее — и поговорить всегда есть о чем, и веса в ней ровно в три раза меньше, чем во мне.
А я, между прочим, не виновата, что на нервной почве у меня весь обмен веществ полетел! Невозможно не жрать в три горла, когда постоянно нервничаешь из-за отсутствия работы и хоть каких-то перспектив ее найти.
Я, правда, никогда и не была миниатюрной стройняшкой, да и при росте в метр восемьдесят, сказать по правде, не такая уж я и корова, однако в сравнении с подругой, конечно, проигрываю.
Наверное, впервые за все время, что мы знакомы со Стаськой, я так ревностно сравнила себя с ней и ясно увидела, что сравнение не в мою пользу. И точно так же впервые я вдруг поняла, что Захару вполне могут нравиться другие женщины — например, та же Стаська.
В самый разгар моего самобичевания позвонила мама.
Вот это было совершенно некстати… никогда мои разговоры с ней не заканчивались, например, поцелуями, пожеланиями друг другу спокойной ночи — словом, ничем из того, что обычно говорят друг другу любящие мать и дочь.
Нет, в нашей семье так принято не было — мама обязательно на прощание покрывала меня бранью, обвиняя в чем угодно — от лени до убийства Кеннеди.
По ее словам, хуже меня вообще сложно было кого-то представить.
Я никчемная дочь, плохая жена, неумелая хозяйка, полная неудачница, которая даже работу найти не может.
Раньше, когда я была моложе, эти слова так больно меня ранили, что я потом часами плакала, пытаясь понять, почему мама так унижает меня, за что? Но с годами пришло озарение — а нет причины.
Она гнобит меня по привычке, потому что так повелось с детства, потому что я — ее единственная возможность выплеснуть накопившееся раздражение от собственной не так сложившейся жизни. Только меня она может безнаказанно унижать, ну, не на сотрудниц же ей кидаться во время приступов тоски и отчаяния. И я буду это терпеть, потому что у нас с ней больше никого нет.
Но сегодня я не нашла в себе сил исполнить ставшую уже привычной роль боксерской груши, а потому просто не сняла трубку.
Мама непременно спросит о Захаре, а я не могу признаться, что он уехал к сестре, потому что мы поссорились, это непременно вызовет извержение вулкана из оскорбительных предположений, которые я сегодня точно не выдержу.
Лучше не брать трубку.
Завтра, скорее всего, получу еще и за это, но сегодня нет сил.
Телефон еще какое-то время потрезвонил и умолк, но буквально через секунду зазвонил снова.
Я сдалась и взяла трубку, но это оказалась не мама.
— Ну привет, что ли, дорогая, — зазвучал в трубке чуть хрипловатый голос Павла.
— Ой… а я думала… — я почувствовала, как к щекам прилила кровь — так бывало всякий раз, когда я слышала этот голос, казавшийся мне самым прекрасным из всех мужских голосов. — Как твои дела?
— Порядочек. Ты свободна сегодня?
— А ты что, в городе?
— Да, прилетел вот по делам, можем увидеться.
Обида на Захара вдруг нахлынула с новой силой, и я решительно сказала:
— Конечно, давай увидимся. Во сколько и где?
— Настюша! — рассмеялся Павел. — Ну ты ведь знаешь — я ваш город не настолько хорошо изучил. Говори, куда бы ты хотела сходить, туда и пойдем.
Я назвала кафе в центре и спросила, в какой гостинице Павел остановился. Это оказалось совсем недалеко от места предполагаемой встречи:
— Тебе даже транспорт не понадобится, там пешком минуты три.
— Хорошо. Тогда, значит, в восемь? Я уже освобожусь к этому времени.
— Да, до встречи.
Я положила трубку и схватилась за пылавшие огнем щеки. Павел приехал…
Это не был роман в том смысле, что принято вкладывать в это слово.
Павел жил в другом городе, сюда приезжал по делам фирмы, мы изредка встречались, ходили в театр, гуляли, разговаривали…
Познакомились мы на одном сайте, он написал мне первым, и общение наше долгое время было виртуальным. Потом мы перешли к телефонным звонкам, и это оказалось куда более увлекательным, в этих разговорах я даже забывала о том, насколько пуста и безрадостна моя повседневная жизнь.
Павел был настолько близок мне по внутреннему устройству, что первое время я не верила, что он реальный человек.
Ну, невозможно настолько совпадать, настолько соответствовать моим тайным желаниям.
Казалось, Павел читает мои мысли и ведет себя именно так, как раньше, в молодости, я мечтала, чтобы себя вел Захар.
Когда мы впервые встретились, все было так, словно мы знаем друг друга всю жизнь.
Я, признаться, очень боялась этой встречи — собственная внешность с некоторых пор вызывала у меня беспокойство, я казалась себе отвратительно толстой, оплывшей, неуклюжей. Но Павел осыпал меня такими комплиментами и так восхищался, что я совсем перестала комплексовать.
Павел приезжал нечасто, но каждый его приезд был как праздник, и потом я еще пару недель ходила в приподнятом настроении, а затем все возвращалось в прежнее русло — депрессия, Захар, мама и тотальное одиночество.
Только телефонные звонки Павла чуть скрашивали мне серые будни.
В один из таких дней Павел вдруг завел разговор о том, что собирается переехать в наш город и перевести сюда свою фирму.
— Тогда мы могли бы, наконец, жить вместе, — сказал он как-то вскользь, словно о давно обговоренном факте.
Я не ответила, только сердце мое бешено заколотилось от счастья — это было то, что я хотела слышать, то, о чем мечтала едва ли не со второго дня знакомства — быть с ним, уйти от Захара и жить с Павлом.
Я никогда не говорила ему об этом, но он, оказывается, и сам хотел того же. А для меня, возможно, это последний шанс изменить что-то в жизни.
Бросив взгляд на часы, я поняла, что мне лучше бы поторопиться со сборами, если я хочу хорошо выглядеть и не опоздать, и направилась в душ, на ходу сбрасывая одежду.
Станислава
Беседа с психологом выдалась еще та…
Я никогда не верила в необходимость этой профессии, вообще не понимала, как можно платить кому-то за разговоры о себе же.
Все равно, что нанять слушателя. Театр одного зрителя. И вообще — подобный душевный стриптиз был мне отвратителен.
Но в этой клинике, похоже, к беседам с психологам относились строго и без них на операционный стол не укладывали.
Что ж, придется подчиниться.
Кабинет психолога оказался вовсе не таким, как я представляла это себе по американским фильмам. Никаких кушеток, бархатных занавесей и книжных полок от пола до потолка. Письменный стол у окна, два мягких кресла, сев в одно из которых, я утонула, как в облаке, и сразу почувствовала, что напряжение отпускает.
Сам психолог, представившийся Иваном Владимировичем, сел напротив в непринужденной позе, словно нам предстояла светская беседа о новинках кинематографа, например, а не сеанс с копанием в моей голове.
Мы говорили о каких-то ничего, по моему мнению, не значащих вещах, но внутри почему-то стало тревожно.
Чтобы отогнать это чувство, я принялась в упор рассматривать психолога, что ему совершенно явно не понравилось.
Он изо всех сил старался держать себя в руках, но то и дело ежился, переминал плечами и почесывал пальцем переносицу.
Меня это откровенно забавляло, и я продолжала развлекаться до тех пор, пока он вдруг не задал мне вопрос относительно личной жизни. Этого я не позволяла никому.
— Мне бы не хотелось обсуждать это, потому что вряд ли моя личная жизнь имеет отношение к предстоящим операциям.
— А вот это как посмотреть, — отозвался Иван Владимирович. — Вполне возможно, что ваш мужчина как-нибудь вскользь намекнул на то, что ему нравятся женщины с другим типом внешности…
— Послушайте, вы! — подскочила я в кресле, с трудом сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в горло. — Вы ничего не знаете о моем мужчине!
— Так расскажите, — спокойно попросил психолог, но в его глазах я увидела тень испуга.
— Я не буду об этом говорить. А хотите, — неожиданно предложила я, подаваясь вперед, — хотите, я вам о вас расскажу?
— Ну, попробуйте, — благодушно кивнул Иван Владимирович.
— Вы расстегиваете верхние пуговицы на рубашке, чтобы придать себе более брутальный вид. На самом деле вы никакой не брутал, господин психолог, вы — маменькин сынок, живущий сейчас только с кошками. Да-да, не удивляйтесь. На ваших темных брюках шерсть двух оттенков, значит, кошка не одна, верно? Но вы старательно скрываете это, а шерсть только сзади, там, где вы не можете достать валиком для чистки. Но вам хочется казаться этаким мачо, потому вы сжимаете челюсти, щурите глаза и цедите слова сквозь зубы. Я пока не пойму, зачем вам это, но обещаю, что к концу наших сеансов непременно разберусь, — ласково пообещала я, наслаждаясь растерянным выражением лица психолога, явно не ожидавшего такой наблюдательности. — Так что, уважаемый Иван Владимирович, давайте уж определимся, кому из нас эти сеансы нужнее — мне, или, может быть, вам?
Он с большим трудом смог придать лицу прежнее волевое выражение, молча собрал со стола бумаги и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, а я откинулась на спинку кресла и захохотала впервые за несколько недель.
Вернувшись в палату, я зарылась головой под подушку и постаралась не заплакать.
Психолог всколыхнул во мне то, что я так старательно пыталась затолкать на самое дно и не тревожить. Алексей.
Господи, как мог этот напыщенный и глупый Иван Владимирович предположить, что Алексею была важна моя внешность?
Она у меня в порядке, и если бы не крайняя нужда, я не изменила бы в себе ни единой черточки. Но если я не сделаю этого, то рискую встретиться с Алексеем прежде, чем успею поквитаться с теми, с кем должна.