— Я не хочу это обсуждать.
— Можешь не обсуждать.
Матвей отвернулся от меня и через несколько минут уже ровно посапывал, а я смогла уснуть только под утро.
А за завтраком мне позвонил Васильков и велел, бросив все, мчаться в больницу.
— В чем дело?
— Приезжай — узнаешь, — и он бросил трубку.
Я выскочила в коридор, предчувствуя неладное, и заметалась, ища ключи от машины.
Матвей, прислонившись к косяку, наблюдал за мной:
— Что-то случилось?
— Пока не знаю. Ты ключи мои не видишь?
Матвей оттолкнулся от косяка, подошел к вешалке и снял связку с крючка:
— Вот они. Ты все-таки подумай над тем, что я вчера сказал.
— Ты издеваешься?! — заорала я, не в силах сдержаться. — Мне ехать надо, там что-то серьезное, раз Васильков позвонил, а ты со своей паранойей! Матвей, ну в самом деле!
— Успокойся! — тихо приказал он, перехватив меня за руки и сильно сжимая запястья. — Тебе за руль садиться.
— Отпусти! — я попыталась вырваться, но Матвей держал крепко.
— Я отпущу. Но ты успокоишься, выдохнешь и придешь в себя.
— А ты никогда не будешь указывать мне, что и как делать в клинике! Ты там даже больше не работаешь!
Матвей немедленно разжал руки, резко повернулся и ушел в кухню, захлопнул за собой дверь, а я вылетела на площадку и, не дожидаясь лифта, побежала вниз по ступенькам, даже не успев понять, что ударила мужа в больное место.
Анастасия
Павел ждал меня в кафе, поднялся из-за столика, на котором лежал букет красных роз.
«Надо же, запомнил, какие я люблю», — внутренне растаяла я.
Захар уже давно перестал оказывать мне вот такие мелкие знаки внимания, которых хочется любой женщине. А я ведь живая, мне все еще важно чувствовать себя желанной…
— Ты чудесно выглядишь, — сказал Павел, поцеловав меня в щеку и отодвигая стул, чтобы я могла сесть. — И оттенок волос новый…
Господи, Захар не заметил бы даже кардинальных перемен — стань я, к примеру, блондинкой, он бы ни за что не понял, что случилось, а Павел отметил даже легкий нюанс цвета, всего на тон темнее…
За кофе мы разговаривали, кажется, обо всем, но в основном о предстоящем переезде Павла. Он присматривал квартиру, но пока не мог определиться, где именно хочет жить.
— Все будет зависеть от местоположения офиса. Не хочу мотаться через весь город и терять в дороге время, которое смогу провести с тобой, — говорил он, держа меня за руку, и мое сердце переполнялось каким-то новым чувством к нему.
Я вдруг поняла, что готова совсем уйти от Захара — хоть сейчас.
Я могу жить на съемной квартире, лишь бы рядом был Павел.
— Сперва, конечно, будет трудновато, придется снимать, — словно услышав мои мысли, сказал он. — Но со временем купим свою.
— Откуда столько денег?
— Ну, ипотеку же можно взять.
— Я не работаю, — напомнила я, внутренне съежившись.
— Но это ведь временно. Найдем что-нибудь, — уверенно отозвался Павел, и я не стала пускаться в долгие разъяснения о том, что за десять лет не получила ни одного мало-мальски стоящего предложения. — Главное, что мы сможем быть вместе, правда? — он поднес мою руку к губам и поцеловал.
Мне уже давно не было так легко, как этим вечером.
Я не испытывала неловкости, непринужденно общалась, даже смеялась, чего не делала уже очень давно. И с каждой секундой во мне крепла уверенность — надо решаться, надо уходить, разводиться, потому что вот он, мой единственный оставшийся шанс хоть какое-то время пожить с человеком, которому я не безразлична.
Я ведь еще молодая, почему же должна киснуть в четырех стенах рядом с тем, кто давно уже не воспринимает меня как женщину?
Павел пошел провожать меня, и я, взвесив все, решила, что приглашу его к себе — а там будь что будет. По дороге опять разговаривали, и как-то случайно всплыло имя Стаськи — не помню даже, в каком контексте, кажется, что-то о подругах говорили.
— Погоди, как фамилия? — переспросил Павел.
— Казакова, а что?
— А она не журналист случайно?
— Не случайно. Она журналист, и весьма хороший. А что?
— Да так… показалось, что слышал.
Зайти ко мне Павел отказался, но сделал это так мягко и деликатно, что я даже не почувствовала отказа и не обиделась. А уже лежа в постели вдруг вспомнила, что он живет в том же городе, что и Стаська.
Павел обещал позвонить утром, но мой телефон молчал до самого обеда, и тогда я рискнула и написала сообщение сама. Ответа тоже не последовало.
Я слонялась из угла в угол, не в силах заняться хоть чем-то, чтобы не быть застигнутой врасплох — вдруг Павел позвонит и скажет, что хочет увидеться. Тянулись часы, а звонка не было.
Внезапно мне пришла в голову мысль — а что, если с Павлом что-то случилось? Ведь бывает всякое — мог попасть под машину, например, или стать жертвой нападения.
От этого стало еще хуже.
К моменту, когда телефон зазвонил, я уже успела придумать пару кровавых историй с участием Павла.
Схватив трубку, я увидела на экране незнакомый номер и с замирающим сердцем нажала кнопку ответа:
— Да, я слушаю.
— Привет, — прозвучал в трубке сиплый голос Стаськи. — Как дела?
— А, это ты… — я даже не смогла скрыть разочарования.
— А ты кого ждала?
— Неважно… Стась, если ты просто поболтать, то перезвони попозже, а?
— Важный звонок?
— Ну, точно важнее, чем просто переболтушки, — господи, зачем я это сказала? Но было уже поздно.
Стаська сбросила звонок, и все мои попытки тут же перезвонить и извиниться разбились об автоматическое «абонент отключил телефон». Обиделась…
Павел так и не позвонил.
Я просидела дома до глубокой ночи, даже за молоком не вышла, завтра придется пить кофе с сухими сливками, чего я не люблю. Но я боялась оказаться не дома, когда Павел позвонит — вдруг бы он захотел приехать.
Со мной никогда не случалось такого — чтобы влюбиться в человека, с которым едва знакома и виделась всего раз десять. Но в Павле я почувствовала родную душу, человека, которому можно довериться, с которым у меня возможно какое-то иное будущее, чем с Захаром.
Он не позвонил, не приехал…
Я провела бессонную ночь, мучаясь догадками и в глубине души чувствуя вину перед Стаськой за то, что так грубо ей ответила.
Телефон у нее был выключен, так что извиниться я не могла, и это тоже расстраивало. Надо же, как опять все разом навалилось…
Утром неожиданно приехал Захар, открыл своим ключом, и я испугалась — об этом совсем не подумала, а вдруг бы у меня остался Павел, тогда что? Хотя… наверное, так и лучше было бы — ничего не надо объяснять. Но Захар и так никаких объяснений не хотел, он приехал за какими-то книгами, которые долго искал в шкафу.
Со мной только равнодушно поздоровался, скорее по привычке.
Меня это задело:
— Я что, пустое место?
— Ты что-то сказала? — пробормотал он, не переставая перебирать книги на полке.
— Ничего.
Я заперлась в ванной и просидела там до тех пор, пока Захар не ушел.
Телефон молчал по-прежнему, Стаська тоже не подключилась.
Старый ее номер был заблокирован, и я совершенно не представляла, как теперь с ней вообще связаться. Только ждать, когда сама позвонит. Опять ждать.
Я только и делаю последние десять лет, что постоянно чего-то или кого-то жду. И при этом все равно никому не нужна.
Подруга обиделась, муж ушел, кавалер пропал. Даже мама не звонит второй день.
Если я умру в этой квартире, меня даже не сразу хватятся — если только Захару срочно понадобится что-то, и он приедет из пригорода.
Эта мысль оказалась совершенно невыносимой, и я заплакала от жалости к себе. Как же это страшно — быть живой, но никому не нужной…
Павел не позвонил ни вечером, ни на следующий день, и я перестала ждать звонков, решив, что сама тоже не позвоню.
Значит, не судьба.
Но внутри все равно теплилась надежда — ну ведь не мог человек говорить такие слова просто так, чтобы забить паузу в разговоре… Нет, так не бывает. Просто он занят — или что-то случилось.
Станислава
…— а вы всегда занимались тем, что хотели? — психолог сегодня не сидел в кресле напротив меня, а расхаживал по кабинету, стараясь не смотреть мне в глаза.
Я, конечно, извинилась за вчерашнее и увидела, что он благодарен мне за это, хотя и старается не подать вида.
Сегодня Иван Владимирович решил построить разговор иначе и зашел с другой стороны, обратился к моей профессиональной деятельности.
Я старалась быть все время начеку и не сболтнуть лишнего, старалась аккуратно строить фразы и говорить ровным голосом.
— Конечно. Мне нравилось писать, я и в школе этим занималась.
— И никаких других вариантов не рассматривали?
— Нет. Я хотела быть журналистом, а не актрисой или певицей. Кстати, даже хорошо, что не певицей, правда? — пошутила я, стараясь, чтобы это выглядело непринужденно. — С таким голосом, как сейчас, я бы быстро работы лишилась. И психологические проблемы, наверное, посерьезнее были бы, да?
— Что вы имеете в виду?
— Ну, когда у тебя теряется возможность делать то, о чем ты всегда мечтала, наверное, тяжело это принять? А артисты — люди экзальтированные, склонные к преувеличению, так ведь?
— Творческие люди, как правило, все в той или иной степени подвержены этому. Разве у вас не бывает кризисов? Моментов, когда не пишется? Или когда вы себя заставляете, потому что надо?
Я чуть было не ляпнула, что последние несколько лет могу позволить себе писать только то, что хочу, и устанавливать сроки, которые удобны мне, но вовремя прикусила язык.
Я не стремилась афишировать в клинике истинное положение вещей, не хотела, чтобы кто-то знал, что имя мое довольно известно — к счастью, фамилия распространенная, а для кое-каких расследований я и вовсе использовала несколько псевдонимов.
— Конечно, — медленно кивнула я. — Но в такие моменты мне хорошо помогает зарядка и горячий крепкий кофе.