— Вот и мне — нет, — со вздохом подтвердила я. — Я давно ей говорила — прекрати это все, ну, нельзя влезть в жизнь другого человека и заместить там все собой, так не получится. Но она твердит — тогда мне никак не надо, надо только на моих условиях. Оксана не готова признать, что проблема в ней.
— Я бы не назвал это проблемой. Если хотите мое мнение, то это просто распущенность, избалованность. Она ведь не замужем?
— Уже нет. Но была много лет. Муж ее любил, многое прощал, но в какой-то момент вполне предсказуемо сломался и ушел, даже общаться не хочет.
— Я так и понял. Но я не сумел до нее донести мысль, что заполучить кого-то в свое полное распоряжение она, увы, не сможет.
— Это бесполезно, — я открыла окно и закурила, присев на подоконник. — Откровенно говоря, я не представляю, что мне с ней делать.
— Ничего, Аделина Эдуардовна, — Иващенко покрутил стоявшую перед ним чашку с кофе. — Вы ничего не сможете сделать. А чем больше будете пытаться, тем сильнее она начнет вас ненавидеть. Некоторых людей не спасти, понимаете? Им так комфортно — в этих постоянных поисках, в страданиях. Это их жизнь, и, видимо, нужно позволить им ее прожить.
— Думаете, мне легко видеть, что она делает со своей жизнью?
— Смиритесь. Вы не поможете.
— Вы такой пессимист, Иван Владимирович, даже странно, при вашем-то образовании и профессии.
— А, по-вашему, психолог всегда оптимистичен и бодр, потому что понимает, что и отчего в голове происходит? — усмехнулся он и вдруг почти незаметно прикусил губу, а по лицу пробежала гримаса боли.
— С вами все в порядке?
— Да, все нормально, — пробормотал психолог, глядя в чашку. — Я пойду, Аделина Эдуардовна. Кстати, я подписал разрешение на операцию Казаковой. Если вы настаиваете, я поработаю с ней еще, но точно вам говорю — это не имеет смысла. Вы, как я понял, тоже для себя все решили, так зачем тянуть?
— Кроме ваших подозрений, есть какие-то объективные причины для отказа?
— По большому счету нет. А мои подозрения, разумеется, в историю не вклеишь.
— Хорошо, я вас поняла, Иван Владимирович, — я спрыгнула с подоконника, погасила в пепельнице окурок и помахала рукой над столом, разгоняя облачка дыма. — Можете идти. И спасибо, что с Оксаной поговорили.
— Могу тоже продолжить, если вы настаиваете, — повторил он фразу, сказанную о Казаковой.
— Я подумаю и сообщу.
Психолог вышел. Я бросила взгляд на часы — время близилось к обеду, мне нужно просмотреть кое-какие документы и написать план завтрашней операции — предстояла сложная пересадка кожи. Ассистентом, пожалуй, Филиппа возьму, он в последнее время стал интересоваться именно этим направлением, так что ему будет полезно.
Телефон все время лежал экраном вниз — я так поступала всегда, чтобы потом, перевернув его, испытать радость от звонка или сообщения мужа. Не сегодня. Взяв в руки телефон, я не увидела ни пропущенных звонков, ни неоткрытых сообщений. Прекрасно… Но чего я, собственно, ждала после того, что сказала ему утром? Скорее бы уже начались занятия в институте, чтобы Матвей смог ощутить себя нужным. Я отлично понимала, как нелегко ему всякий раз провожать меня на работу и оставаться в квартире в роли домохозяйки. Я не требовала от него выполнения каких-то домашних дел, я бы и сама справилась, вернувшись, но Матвей по собственной инициативе взял на себя заботы о нашей семье. Я же всякий раз чувствовала себя довольно неловко и представляла, каково на самом деле мужу, привыкшему к совсем иной деятельности. Матвей, правда, говорил, что ему в удовольствие приготовить ужин, а все остальное продолжала делать приходившая трижды в неделю домработница, но я все равно надеялась, что, выйдя на работу, муж перестанет заниматься тем, чем не должен.
План операции я набросала довольно быстро, позвонила в ординаторскую и попросила Филиппа зайти. Мы обсудили все пошагово, немного повторили технику, Филипп задал пару интересовавших его вопросов и даже не попытался скрыть своей радости:
— Я сам постеснялся проситься ассистентом, — сказал он, закрывая блокнот, в котором делал пометки.
— Ну и зря. Если вам интересно это направление, так используйте каждый подобный случай, чтобы учиться и технику осваивать. Вы ведь не хирург-теоретик, правда?
— Я это учту. Еще раз спасибо, Аделина Эдуардовна.
— Спасибо скажете завтра, если в операционной не поссоримся, — улыбнулась я.
— Ну, мы с вами работали уже, думаю, ничего нового я о себе не узнаю, — рассмеялся и Филипп.
Когда он ушел, я решила закрыть окно и увидела на скамейке в самом начале аллеи Казакову, ее ни с кем было не спутать благодаря цвету волос. Она сидела согнувшись, опустив голову в сложенные на коленях руки, и, похоже, плакала.
Анастасия
Дни в пустой квартире стали еще более невыносимыми, чем в присутствии Захара. С ним можно было хоть парой слов перекинуться, теперь же я все время молчала и бродила по комнатам, как тень, бесцельно перекладывая вещи с места на место. От нечего делать перебрала все книги в огромном стеллаже, занимавшем всю стену в гостиной, отложила то, что можно было вынести вниз, на столик у комнаты консьержа, так в нашем подъезде было принято оставлять прочитанные книги, и их очень быстро разбирали. Такой буккроссинг… Расставляя протертые от пыли книги на полки, наткнулась на не так давно вышедшую работу Захара об истории русских революций. На обложке сзади была фотография мужа — Захар сидел на скамье у кирпичной стены и, забросив ногу на ногу, смотрел прямо на читателя. Я даже съежилась под его пристальным взглядом — надо же, никогда не замечала в нем способности вот так смотреть в самую душу. Было ощущение, что Захар словно спрашивает: «Ну что, дорогая моя, как тебе живется одной? Как тебе обретенная свобода? Не накушалась?»
Это было так больно… Как я могла мечтать о том, чтобы уйти от него? Ведь, по сути, Захар единственный близкий мне человек, который пытался что-то сделать для меня, который терпел мои капризы, по-своему заботился и никогда — в этом я была уверена — никогда не предал бы так, как я его. Я потеряла сперва Стаську, а теперь и его тоже и осталась совершенно одна. Я собралась поплакать, как услышала, что в кухне на столе звонит мобильный. Метнулась туда, на ходу врезалась плечом в дверной косяк, ушибла руку, охнула от боли и схватила трубку, даже не посмотрев, кто звонит.
— Настюша, добрый день, — полился из трубки голос Павла, и я вдруг заплакала:
— Где ты был?! Как ты мог пообещать и пропасть?! Пообещать позвонить — и исчезнуть, а? Что я должна была думать? Что ты меня бросил?
— Погоди… ты хоть выслушай сперва… — пытался пробиться сквозь мой словесный поток Павел, но я не хотела слушать, я хотела высказать все, что накопилось:
— Не хочу! Ты сказал — будем вместе, а потом пропал! Я уже все решила, а ты исчез и не позвонил! Как я могу тебе верить? Где ты был?
— Ты задаешь слишком много вопросов! — вдруг жестко перебил он. — Я пока не обязан отчитываться. Будем жить вместе, тогда и спрашивать сможешь. У меня были дела, сейчас я свободен и могу приехать, — уже другим, ласковым, как обычно, тоном проговорил Павел. — Хочешь, погуляем, такая погода хорошая?
Я умолкла и растерялась от такой перемены его настроения. Я не хотела гулять — сколько можно гулять, сколько можно выпить кофе, съесть пирожных, сколько уток накормить в пруду в парке? Мы не дети, чтобы дружить, держась за ручку. Если мужчине нравится женщина, он пытается хотя бы поцеловать ее, а Павел позволял себе лишь дружеские прикосновения губами к щеке. Я вдруг подумала, что, возможно, не так уж притягиваю его физически — толстая, высокая, неуклюжая… Но он убедительно говорил, что я — именно тот тип женщин, что ему всегда нравились… Тогда почему же он ни разу не сделал попытки сблизиться?
— Может, ты приедешь ко мне? — предложила я, и он сразу наотрез отказался:
— Нет, это невозможно.
— Почему? Я одна.
— Ты все еще замужем, Настя. Я не могу прийти в квартиру, где ты живешь с мужем, это неправильно. Мне будет неловко перед твоим мужем.
— Я не собиралась вас знакомить. И вообще — он у сестры сейчас живет.
— Дело не в том, где он живет сейчас, Настюша, — совсем мягко перебил Павел. — Дело в том, как я буду себя чувствовать в квартире, где он жил с тобой.
«Тогда пригласи меня к себе, — чуть не ляпнула я. — Можем к тебе в гостиницу поехать, что в этом дурного?». Но в глубине души я понимала, что говорить этого не стоит, чтобы не напугать Павла напором — у него может сложиться впечатление, что я озабочена постелью и умираю от желания оказаться там с ним. Пусть даже это так и есть на самом деле…
— А… что же делать? — произнесла я растерянно.
— Пойдем, говорю, гулять.
И я сдалась. Гулять так гулять, хоть вместе побудем.
Для очистки совести я попробовала в который раз набрать номер, с которого звонила Стаська, но он по-прежнему не отвечал. Было похоже, что она использует его только для звонков мне — никогда прежде Стаська не выключала телефон даже на полчаса. Она вообще очень изменилась с момента нашей последней встречи пару месяцев назад. Да, я понимаю — гибель любимого человека кого хочешь сделает другим и надолго выбьет из привычной колеи, но ведь даже со мной, человеком, знавшим ее много лет и всегда считавшимся близким, Стаська вела себя как с абсолютно чужой. Снова выслушав «абонент недоступен», я отложила мобильный и начала собираться.
Павел ждал меня у подъезда. Я уже собралась радостно кинуться к нему, как услышала за спиной:
— Анастасия Евгеньевна Лаврова?
Резко остановившись, я повернулась и увидела нашего участкового, а рядом с ним высокого молодого парня в светлых брюках и рубашке с коротким рукавом. В руках он держал черную папку.
— Да, это я. А в чем дело?
— Да вот следователь к вам.
Я опешила:
— Следователь? Ко мне?! А по какому, собственно… — тут у меня перехватило дыхание, и я невольно схватилась за горло, беспомощно оглядываясь на Павла.