Я пошла к Оксанке и застала у ее кровати психолога. Они так увлеченно разговаривали, что даже не заметили, как я вошла и остановилась посреди палаты. Подруга моя даже слегка улыбалась, что меня, разумеется, порадовало.
— Ой, Деля! — заметив меня, воскликнула Оксана, но тут же осеклась: — Прости, я не знаю, как к тебе правильно обращаться в такой ситуации…
— Ничего, Иван Владимирович в курсе, — махнув рукой, сказала я. — Как ты себя чувствуешь?
Она дернула правым плечом:
— Жива.
— Редкая удача, между прочим.
— Я все понимаю… не надо, — попросила она, закусывая губу. — Я идиотка, даже не представляю, что на меня нашло. Как подумаю о маме — мороз по коже. Она не знает?
— Ну, я ей не звонила, решила, что ты сама должна.
— А можно не говорить?
— Ты думаешь, что она не захочет навестить тебя?
— За столько дней не захотела же. Я сказала, что пластику буду делать, она раскричалась, слово за слово… Поругались, короче. Но пусть она ничего не знает… об этом, — запнувшись, попросила Оксана.
— Дело твое. Но я бы сказала.
— Иван Владимирович, вы нас не оставите на минутку? — вдруг обратилась Оксана к психологу, и тот кивнул:
— Я к вам позже зайду, у меня через десять минут пациент.
Иващенко вышел, я села на его место и внимательно посмотрела в глаза подруги:
— Новый роман?
— Да ты с ума сошла! Конечно, нет. С ним просто общаться интересно. Мне Сева звонил, — выпалила она, и в голосе я услышала радость.
— Интересно. Что сказал?
— Спросил, как я себя чувствую.
— Ты, разумеется, тут же выложила ему все и не забыла добавить, что он — причина, да?
— Да что ж ты злая-то такая, Драгун? — огорченно спросила Оксана. — Вроде замужем, и муж любит, и на работе все хорошо — а ты как гарпия какая-то…
— Просто ты всегда по шаблону действуешь, вот я и уточнила.
— Перестань! Ничего я ему не сказала, вот еще… Просто поболтали, как старые приятели.
— А теперь вот что мне скажи. Ты совсем ничего не помнишь до падения из окна?
Оксана закрыла глаза и долго молчала. Я терпеливо ждала, хотя особой надежды не питала — она может соврать, что не помнит, чтобы избежать неприятных разговоров.
— Я испугалась, Деля. Испугалась, что больше никогда никому не буду нужна, — медленно проговорила Оксана, не открывая глаз. — Останусь одна, заведу сорок кошек… А теперь понимаю — ну дура ведь. А мама как же? Ей каково будет, да еще и после того, как мы напоследок поругались? Я права не имею оставить ее с этим, она же не переживет.
«Прогресс, — подумала я. — Совершенно очевидно, что психолог времени зря не теряет, а переключает ее с мужиков на мать. Хорошая тактика».
— Ну, а с Севкой-то на чем расстались?
— Он спрашивал, не нужно ли мне чего, я так поняла, что знает, где я, да? — она открыла глаза и посмотрела на меня в упор.
— Знает, — не стала отпираться я. — Случайно разговор зашел.
— Драгун, ты врать не умеешь. Он сказал, что ты приезжала.
— Вот трепло, — засмеялась я. — Приезжала, да. Кто вам, дуракам, еще поможет?
— А ты думаешь?..
— Если прекратишь свои упражнения и активные поиски лучшей доли, а присмотришься к тому, что у тебя уже есть, то вполне вероятно. И, между прочим, супруг твой бывший не пьет, поддерживает в квартире порядок и не ведет аморального образа жизни, — с улыбкой отчиталась я, видя, с каким интересом слушает это все моя подруга. — Так что делай выводы, дорогая.
— Кстати, Дель… а что у вас тут вечером случилось? — вдруг спросила она, и я насторожилась:
— А что?
— Было ощущение, что за стенкой кто-то здорово психовал и кидал вещи.
«За стенкой» ничего происходить не могло, палата Оксаны располагалась через три от палаты Казаковой, но они пустовали, и потому, видимо, ей показалось, что все происходит рядом.
— А больше ты ничего не слышала?
— Перед этим, кажется, Женька куда-то побежала — это у нее каблуки на туфлях, больше-то некому.
— А потом?
— А потом снова шаги, и все.
Я поднялась:
— Не обращай внимания, это так… ерунда. Ну, мне пора, а то еще в горздрав ехать. Тебе из города привезти что-нибудь?
— Да. Цветов купи, если не трудно. Хочу букет на тумбочку.
— Хорошо, — рассмеялась я и вышла.
Осталось узнать, куда именно отлучалась вчера Женя.
Анастасия
Я не могла уснуть, все сидела в кухне под включенным бра и смотрела на лежащий передо мной автобусный билет.
Павел не сказал, что ездил куда-то. И почему именно в этот поселок? Там нет ничего, кроме этой клиники. Может, мне не зря показалось, что я видела его? Может, это он и был? Но что он там делал? Раз шел по аллее, значит, у него был пропуск, а пропуск выписывают, если к кому-то приехал. К кому? Скорее всего, он действительно женат, и его жена вполне может лежать там, а что? Стаська же приехала — почему еще кто-то не может?
Из глаз хлынули слезы, капая на злосчастную бумажку. Зачем я вообще ее подняла?!
Он точно врет мне, теперь я это знала. И для меня не станет удивлением то, что больше он не позвонит — или позвонит через несколько недель, чтобы опять наврать про занятость. Господи, какая я дура…
Но мне бы хоть понять причину, по которой он выбрал меня объектом своей лжи. Для чего? Зачем было тратить время, деньги, силы на то, чтобы обманывать влюбившуюся в него женщину?
Взять с меня нечего, ни денег, ни квартиры — она напополам с мамой, ничего у меня нет. Что-то не складывалось, а стоило мне представить лицо Павла, и я снова начинала плакать от тоски по нему.
Если бы он позвонил сейчас, сию минуту — я бы ни в чем его не подозревала, я бы поверила. Но Павел не звонил.
Так прошло три дня. Я получила, наконец, новый паспорт, провела полдня, исправляя информацию в интернет-магазинах и на сайтах, требовавших паспортных данных, сходила даже в банк, чтобы сменить номер в договоре. Что-то мыла, что-то убирала, разбирала, выбрасывала… Занималась чем угодно, только чтобы заглушить боль, разрывавшую меня изнутри.
Попробовала позвонить Стаське, но телефон был выключен, а в полученном на второй день после ее операции сообщении Стаська просила пока не приезжать.
Это даже к лучшему — я все равно не смогла бы ехать по этой дороге, зная, что Павел тоже тут был и не сказал мне.
Неожиданно приехал Захар. Я растерялась, не знала, что сказать, а главное — мне было стыдно смотреть ему в глаза. Нет, не потому, что я завела роман, а потому, что оказалась дурой и доверилась какому-то аферисту. Мне казалось, что Захар тоже это видит.
— Ты не видела коричневый ежедневник? — спросил муж, роясь в столе.
— Он лежал в нижнем ящике.
— А, да… вот он. Ты мне пока не звони, хорошо? — попросил он таким тоном, будто все эти дни я обрывала его телефон бесконечными звонками.
Я только плечами пожала — мол, как скажешь.
— У тебя деньги есть?
— Есть.
— Ты скажи, если нужно, я схожу, сниму с карты. Меня какое-то время в городе не будет.
— И куда ты?
— Так нужны деньги или нет? — проигнорировав мой вопрос, спросил Захар нетерпеливо.
— Не нужны.
— Ну, как знаешь, — кажется, обиделся Захар и прошел в спальню, загремел там ящиками комода.
Мне почему-то было так больно видеть, как он собирает свои вещи, что заболело сердце. Он не забирал все, брал только необходимое, но мне казалось, что я слышу, как рвутся нити, связывавшие нас столько лет. Я вообще плохо понимала, что происходит со мной в последнее время, в голове царил хаос.
С одной стороны, я хотела уйти от Захара, а с другой — не могла поверить, что все заканчивается. Мне казалось, что подо мной расходится пол, и я вот-вот рухну в образовавшуюся трещину. И совершенно некому протянуть мне руку, поддержать, спасти.
Захар побросал то, что хотел, в сумку, и вышел в прихожую, начал обуваться. Я не могла сдвинуться с места, так и стояла посреди кухни, слушая, как бухает сердце. Стало тяжело дышать, закружилась голова, а когда за Захаром закрылась дверь, я упала на пол, потеряв сознание.
Шишка на затылке нестерпимо ныла, я прикладывала к ней пакет с мороженым горошком, но это помогало ненадолго. И черт с ней, с головой — к душе не приложишь горошек, чтобы она перестала болеть. Я чувствовала себя брошенной — всеми, и от этого было еще хуже. Плюнув на все, я решила поехать к маме.
Но это оказалось самым ошибочным, что вообще могло прийти мне в голову, увенчанную шишкой. Попытка поговорить с мамой откровенно закончилась тем, чем и всегда — обвинениями, ушатом помоев и криками.
— Да в кого ж ты такая дура-то у меня? — вопила мама, уперев руки в бока и гневно сверкая глазами. — Ты не понимаешь, что он к твоей подруге ушел? Ну конечно — зачем ему ты? Стаська — девка видная и за собой следит, а ты что? На кого ты похожа, в зеркало-то смотрела? Хоть бы накрасилась!
— Мама, ну что ты говоришь, при чем тут Стаська?
— А при том! Как тебе вообще могло в голову прийти ее в дом пускать? Ты что же думала, Захар слепой, разницы не заметит? Заметил вот!
— Мама!! — рявкнула я, чувствуя, как в голове что-то взрывается. — Вместо того чтобы поддержать, ты только топишь меня, как котенка! Ну ты мать мне или кто?!
Не знаю, что именно произвело на нее такое впечатление, мои слова или тон, которым они были сказаны, но мама вдруг кинулась ко мне, обняла, прижала к себе и заплакала:
— Настюша… да как же такое случилось-то? Может, он одумается еще?
— Мне уже все равно, — стараясь не заплакать, прошептала я, вдыхая запах маминых духов, которыми она пользовалась, кажется, с самого моего детства и никогда не меняла.
— Да как же все равно? Как же? А жить ты как будешь?
— Никак не буду, — проговорила я совершенно спокойно, но на маму это произвело еще большее впечатление, чем моя предыдущая попытка дать ей отпор:
— Да ты что, сдурела?! Никуда не пущу, здесь останешься! Не пущу, я сказала! — она пихнула меня обратно на диван, легко преодолев мою попытку встать, выскочила в коридор, заперла дверь на ключ и торжествующе сказала: — Вот так! Этаж восьмой, простыней столько не наберешь.